Дом в низине

Посвящается Папке.

«Как же это здорово, когда на дворе кричат и играют дети! Просто так!
И не нужно беспокоиться и думать каждую минуту с замиранием сердца – всё ли в порядке», — Девчачий смех и взвизгивания, редкие гнусавые окрики пацанов и писки совсем уж мелкой детворы облачками неслись по голубому тёплому бризу наступающего дня. По глухим теням закоулков и узких щелей между домишками. По яркой солнечной, уже заметно нагретой полянке пустыря: единственному свободному месту, оставшемуся между плотно прижавшимися друг к другу густыми зарослями и разномастными стенами. Цыплячье-жёлтыми, розовыми, голубыми, салатовыми, словно игрушки в детском манеже. И обычными, белёными, у как мазанки в старой сказке.

Александр Саидов. Художник — гиперреалист. Модное нынче направление, когда всё — как на фото, только намного детальнее.
Художник молодой — родился в 1970 году в станице Павловской Краснодарского края. Закончил Краснодарское художественное училище.
Его отец — Сейфулла Айдемирович Саидов, родом из Табасаранкого района Дагестана. Отдал большую часть своей жизни и творчества маленькому городку Краснодарского края — Тихорецку. В Тихорецке его руке принадлежит более 70-ти витражей, мозаик, гобеленов.
За одну из работ – 18-тиметровую мозаику на территории бывшего Рефрижераторного депо – в 2003 году получил краевую премию. Жизнелюб и очень позитивный. Будем считать, что он — прототип Мафусы (Мафусаила).
Сын пошёл по стопам отца. Пишет натюрморты и пейзажи. Сотрудничает с галереями в США, Мексике и России. Картины его — удивительные. Найдите.
Не всё иностранцам быть на сайте. В сравнении с ещё одним претендентом из Франции, я не раздумывая выбрала Саидова.
Я знаю и видела всё, о чём пишу. И так передать эту природу — это просто что-то невозможное. Правда.

Звенели и плясали отголоски детского смеха, как зайчики света в колышущейся в небе, как в море, листве. Улыбочки южного солнца, не дошедшего ещё до зенита, а потому пока не сильно горячего. И это было так хорошо!

Задержавшись, пригревшись вдруг на секунду на бегу, Настя вспомнила своё детство. Не то, чтоб босоногое. Нет, босоногим оно не было. Небогатым – да. Но нормальная обувь тогда была уже у всех детей. И, несмотря на крайнюю скромность жизни её родителей, было оно беззаботным и безопасным. И точно так же звенел в прохладном воздухе далёкого северного городка смех её  давно позабытых за густым туманом времён дворовых друзей. Это потом большой город убил этот смех своей серостью и монотонным выбиванием из своих бетонных катакомб куска на пропитание. Потом. Но, казалось, и это было так давно.

— Эх, куда только не занесёт человека эта жизнь! — улыбнулась про себя Настя.

Эту квартиру в дешёвом районе города нашёл Черкаш. Мужа Настя с самых первых дней их знакомства называла по сокращению от фамилии. Да он и был такой. Черкаш. Как моментально вспыхивающая и дающая огонь большому костру спичка. Быстрый. Открытый. Моментально двигающий вперед любое – своё ли, чужое ли дело. Зарабатывающий на ровном месте повсюду – от стройки до интернет-игр. Немного, но на жизнь хватало. Быстро и игриво скачущий по местам и событиям, умеющий выкружить копеечку на всём, что попадало в спорые руки, он и присмотрел им в этом незнакомом для них городе это первое для них постоянное и, главное, недорогое жильё. Да, в частном доме. Но с виду по фото — хорошее и чистое. С газовой плитой на маленькой кухне и двуспальной кроватью. Кроватью для молодой семьи, настоящей! А не с этими пионерскими койками  в местных, не выдерживающих никакой критики, комнатках на подселении. И с духовкой. Настоящей духовкой, куда можно было засунуть капустный пирог. Или свинину с картошкой. А для Насти на сегодняшний день это было самое главное. Домашний уют, которого не было у неё так давно.

Черкаш уже обо всем договорился. Сегодня они шли, чтобы Настя приняла квартиру, как хозяйка. Если ей, конечно, понравится. Честно говоря, ей здесь уже нравилось. Хотя, в своей прежней городской жизни она и не видела никогда таких жилищ, как эти.

Как их модно было называть фавелы, а проще говоря, трущобы, ярусами спускались вниз, создавая некое подобие гигантского амфитеатра. Спускались, пока не утыкались там, где, по идее, должна была бы быть у этого «Колизея»  сцена, в высокую уходящую вертикально вверх бетонную стену. Там, внизу, даже днём лежали густые тени. А листва, похожая скорее на огромную зелёную пушистую подушку, мягко обволакивала, торчащие как кошачьи ушки, крыши самых нижних домишек, почти полностью утопив их в своих неизведанных уютных глубинах. Строили это всё местные жители, судя по всему, на протяжении столетий. У кого были деньги, сразу видно, ладили вместе красивое подобие особнячка. Из кирпича или пеноблоков, аккуратное и приличное. А кто подкапливал и вил эти гнёзда поколениями, обитал в каких-то чудовищных недостроенных конструкторах – Лего. Только, в отличие от конструктора, это напоминало кое-как организованные кубики из разной величины фанерок, балок и причудливой  геометрической формы  крыш. Тем не менее, люди жили и здесь. Готовили обеды, сушили бельё, организовывали застолья, рожали, растили детей, хоронили стариков. Эта скрытая от случайного глаза жизнь проглядывала отовсюду – сохнущими на протянутых над дорожкой верёвках разноцветными маечками и носочками, вкусными запахами жареного чеснока и сладкого перца, стоящими на обочине ящиками аккуратно сложенных пустых бутылок и этим звенящим беззаботным детским смехом.

— Интересно, а нам куда? – озадачилась Настя, — неужели вниз?!

— Пойдём, пойдём. Не боись, я тебе плохого не сосватаю! Домик – супер. Хозяйка – тётка просто отпад! – Черкаш потянул Настю за руку, и они, как серферы, понеслись туда. Вниз. В прохладную глубину этого зелёного озера.

Федора оказалась невысокой, но очень объёмной темноволосой женщиной за 60.

-За квартирой будешь следить, как за своей!

Словно в Настину сторону направили тромбон и им эти слова и произнесли. Пахнущая специями и корицей, с лукавым прищуром тёмно – карих глаз, странного оливкового оттенка белой  кожей и килограммами золота на полных коротеньких пальцах, на ушах и шее. Такой оказалась Федора. Да и не Федора вовсе, как они выяснили в разговоре за благоухающим давно забытыми густыми запахами кофе по-турецки, а Теодора. Некогда малышка,  прибывшая сюда, в этот тропический Шанхай из далёких стран, долгие лета назад с родителями. Так здесь и осталась.

— Отчий дом, он и есть отчий дом. Куда я отсюда! Люблю я это всё, как родное! – гудела своей духовой грудной клеткой Федора. — Ну, да когда меня так звали, я ещё говорила-то по местному с трудом. Забыли все давно, да Федорой кличут. Так и зови! Только не вздумай Федей! Прибью.

Женщиной она показалась доброй и нежадной. Даже сумки со скарбом дала занести прежде, чем взяла деньги. Их с Черкашом первую квартплату.

Домик, кстати, оказался приличным. Небольшой двухэтажный особнячок, светлым ладным грузилом  висящий почти у дна этого озера зелени. Вверху – хозяйская часть, а внизу, подпираемая по одной стене массивом уходящего вверх склона – гостевая, с двумя маленькими квартирками для таких, как Настя с Черкашом.
Солнце уже ушло отсюда – время его здесь, как сообщила Федора, 6 утра. Потом — всё. Тень Стены. Да, той, высоченной, бетонной. Но, может, оно и к лучшему. Летом, когда везде пекло, тень, наоборот, на руку: не душно и на двор можно выйти без опаски схлопотать удар.

Зато в распоряжении ребят, бонусом к кухне и настоящей двуспальной кровати,  оказалась целая терраса: вход, выложенный плиткой, оградка и два кресла с покосившимся журнальным столиком для утреннего кофе. Или вечернего чая – как понравится. И стена зелени вокруг. Ограничивающая весь окружающий мир, берегущая жильцов от любого постороннего глаза. Огромная стена зелени. Около неё порхали бабочки и стрекозы. В её глубине щебетали птицы, то выпрыгивающие быстрыми, режущими воздух снарядиками наружу, то врезающиеся в эту стену и вязнущие где-то в глубине.
Оглушительным хором орали цикады, заставляя даже повышать голос, чтобы их перекричать.
А запах! Для привыкшей к северной серой бесцветности и бесплодности Насти это была целая гамма ароматов: тонкий сладкий запах цветов, арбузный – неизвестной травы, пряный — начавшей набирать силу лаврушки… И ещё какой-то. Незнакомый…. Словно сырости, но какой-то иной.  Не той весенней газонной земли, к запаху сырости которой привыкла она, Настя. А мощный, влажный, то мимолётный, то густо обволакивающий…

Настя не знала с чем его сравнить: «Так и пахнут тропики! Наверное…»

В общем, она была в полном восторге.

— Красота-то какая! И это всё наше?!

В этот вечер, впервые за долгие полгода Настя испекла им на ужин настоящую картошку на противне. На это, после уплаты за квартирку, только и хватило денег. Но после бесконечных бомж-пакетов, наполненных копеечной быстрорастворимой лапшой, это было потрясающе вкусно.

— А я тебе что говорил, Настён — сластён! – «Хрустя ушами» и давясь горячими картофелинами – столько он набил их в рот разом, густо полив майонезом, захлёбывался от счастья Черкаш. Тётка наикрутейшая. Я буду работать, ты будешь мне картошку печь. Ладно? Заживём!

Весь вечер они с Черкашом в обнимку слушали сверчков, которые сменили цикад на их хоровом посту перед террасой. До тех пор, пока не поползли снизу, по щелям между домов и из-за кустов, по канавам и овражкам, языки холодного тумана. И тогда почувствовали они, что кто-то словно смотрит на них оттуда, снизу, из густых зарослей. Стало слегка не по себе. И они пошли в дом.

А ночью Настя летала во сне. Впервые со времён далёкого детства. Летала по странным местам. Сумерки. Лес, с огромными, уходящими в синюю темноту неба ещё более тёмными стволами деревьев. Горки и овраги, куда она падала с замирающим сердцем и щекочущим, словно в невесомости, ощущением в животе.

Она неслась по этому лесу, как на аттракционе в луна-парке. И когда эта неуправляемая сила полёта увлекала её во мрак очередного оврага с крутыми склонами и непроглядной темнотой внизу, ей становилась тревожно. Даже страшно. Словно таилось там неведомое и опасное. То, с чем Насте было бы крайне нежелательно встретиться. Потому как если заметит Настю оно  и увяжется за ней наверх, от него уже не избавиться.

И каждый раз, когда её выбрасывало обратно, к крутым склонам заросших горок, она, уворачиваясь от летящих стремительно ей навстречу стволов, с облегчением думала, что на этот раз пронесло. И, как могла, старалась не соскальзывать в эту густую темноту шевелящихся и шепчущих внизу теней.

…

— А, здесь?! Здесь, на склонах, когда-то ведь были плантации. То ли чайные, то ли виноградные. Кто уж упомнит!

Надежда, дочка Федоры приостановилась отдышаться. Ведь тащить в гору погодков, девочку и мальчика с нытьём одной и постоянными попытками вырваться, и унестись вперёд за соседской кошкой, другого, было нелегко.

— Розалия, хватит! А то в следующий раз гулять не пойдёшь, останешься дома! – прикрикнула она, параллельно развернув на месте и подгоняя к себе ближе младшего пацана.

Детей здесь вообще было принято называть странными вычурными именами. Ибо мальчика звали вообще Соломон. Без уменьшительных вариаций. Как и Розалию.

«Одна Надежда сюда как-то затесалась… Как, интересно?» — размышляла Настя. – «Устала, что ли, Федора представляться? Вот и назвала дочку просто Надей. Чтобы хоть с кем-то попроще было?»

Погулять она увязалась с ними в честь недавнего знакомства. Дома уже с утра стояла тень, а ей так захотелось солнца и тёплой живой неги детского пустыря.

Черкаш ещё затемно убежал на свои заработки. На дворе было делать нечего. Если только не смотреть, как Федорин муж, с баобаб в обхвате, лениво и шумно лупит по столу костяшками нард с таким же баобабистым соседом.

Поэтому, когда Надежда, такая же бледная и оливково – зеленоватая, как Федора, но только худая и с синяками усталости под глазами вышла на двор, Настя обрадовалась.

— Вы, что-ль, вчера заехали? Ну, глядишь, так навсегда и останетесь. Мы постоянным клиентам рады! Ты, так вообще за местную сойдёшь. – по-хозяйски оценила Настю Надежда. И сразу, с места в карьер  позвала помочь с детьми: «Всё мне легче!»

Местные удивительно легко шли на контакт. Да и казалось, словно они уже когда-то были знакомы. Настю, правда, напрягло это «навсегда» : «Спишем на гостеприимство», — решила тогда она. — «Кто – ж здесь навсегда остаётся…»

— А соседская квартира у нас пустая стоит. Съехал кто? — Спросила она.

— Да не. – Неохотно ответила Надя. – Девушка жила. Потом исчезла, не заплатив. Видать деньги кончились, и домой свалила. Бывают же люди…

Так они и пошли в горку, выбираясь из влажной низины. Кстати, с непривычки это было нелёгким делом. Горка оказалась крутой. Даже мышцы ног сводило. И Насте периодически приходилось останавливаться, чтобы отдохнуть и отдышаться.

— А что тут было до плантаций? – спросила она.

— Да заросли были. Лес рос. Густой такой. И горки кругом. И овраг этот. Река здесь была, – Распевно отозвалась Надежда. – Низина. Места здесь древние, ещё из доисторического океана поднявшиеся. Скалам да руслам местным – сотни миллионов лет. И первые люди пришли сюда десятки тысячелетий назад. Говорят, тут капища их находили. А потом всё с землёй сравняли, и чай насадили. А потом ещё раз сравняли. И с тех пор стоит здесь Стена. Да только не всё так просто. С Низиной с этой.

«Низина. Словно здесь не просто бывшая долина реки, а целая страна. Или живое существо. А может, местная  мистическая сила?» — Насте становилось всё интереснее.

— Капища находили? Прямо настоящие?

— Ну, да. Древние, — улыбнулась в ответ Надежда, — Это нам кажется, что мы тут хозяева. А кое – кому мы как мошки на окне. Вид за ним – с третьего дня творения. А мы – только что прилетели. И уже всё загадили. И Стену, вот, построили…

— А зачем она вообще? Эта Стена? – Настя, сколько знала про Стену, ума не могла приложить, кому понадобилось в этом месте такое дорогостоящее циклопическое сооружение.

— Да как с десяток лет назад власть задумала город наверху, так и построили, – потягивала слова, словно густой ликёр через трубочку Надежда. Пусть не тембром, но манерой она определённо была в Федору, – Сколько, говорят, бетона убили на это дело… Реку отвести хотели. Она долину размывала. А там проекты высотные, дорогостоящие. Фундаменты, подземные паркинги, скоростной трамвай. Вот и решили реку убрать. Чтобы она их миллионам в землю закапываться не помешала. Только, пока строили, река сама куда-то ушла. По эту сторону зелень и влага остались. Только здесь.
А там, за Стеной не растёт ничего. Пыль да ветер один. Древние так, говорят, распорядились. Только вот, я думаю, рано или поздно Низина возьмёт своё. И рухнет Стена.

«Да куда ж она рухнет. Задумка, ведь,  и вправду амбициозная», — Настя оглянулась на Стену и оценила масштаб – «Нам с Черкашом явно не туда. Может, лет через 20, когда разбогатеем. Впрочем, нет.  Я ни за какие деньги там жить не буду».

…

Уже поздно вечером, когда стемнело, домой влетел запыхавшийся от стремительного спуска в Низину довольный Черкаш.

И первое, что сделал, бухнул на стол мешок чёрных иссиня слив, буханку свежего, ещё пахнущего горячим ароматным ржаным паром хлеба, и две розово – красные бумажки.

— Гляди, Настюх – бабки плюх! Кажется, попёрло! – казалось, Черкаш заходил на трамплин, чтобы потом рвануть с него круто вверх, в радужные небеса – так в громко и возбуждённо звучала его радость. – Сегодня мне работу дорогую предложили! Клинкерную плитку класть. Там каждый поддон плитки по 300 тысяч стоит. Правда, класть её нужно на 15-ти метровой высоте, а леса без страховки. Но зато платят много и сразу, прикинь! Нам этого-то на две недели хватит. А я, прям завтра, ещё столько же притащу! Работа такая – каждого не возьмут. Каждая плитка, она ведь на вес золота. Уронишь – с прораба вычтут, а он – с бригады. Вот и оказался я, Настёныш – новый богатёныш, у нас вне конкуренции. Так, чего там у тебя сегодня? – Нос Черкаша смешно закрутился, как лампа плотоядного маяка, зовущего к себе съедобные корабли.

— Слушай, Черкаш. А как же без страховки-то? – Вынимая из духовки пирог с яблоками, первый за последние несколько лет настоящий пирог с нарванными на углу пустыря яблоками, озабоченно нахмурилась Настя. – Без страховки-то и свалиться можно. Костей не соберёшь. И никаких твоих розовых бумажек на похороны не хватит.

— Да ладно, Любовь моя, не дрейфь! – обнял Настю за плечи Черкаш. И прямо руками, тут же, шипя, выдрал прямо с противня кусок ещё горячего пирога. – Фы-ж пфофымаешь, я фтрахуюсь! – И уже прожевав. – Я ногой-то за леса цепляюсь. Если упаду – на ноге повисну. До низу не долечу.

— Ой, Черкаш, Черкаш! – Насте не давал покоя этот Черкашев щенячий оптимизм – Береги себя, ради всего святого. Сам понимаешь, больницу тебе никто не оплатит. Нынче человек никому и со сломанной ногой-то не нужен. А со сломанной шеей – так и подавно!

Тем не менее, розовые бумажки грели руки. Когда Настя представляла, сколько они смогут жить на эти деньги, ей становилось тепло и безопасно. Как когда-то давным-давно. До того, как она уехала в большой город бороться за жизнь и счастье.

А вечером они снова сидели на «своей» террасе. В тёмном небе радужно – красным переливался Марс. Еле заметным нечётким мазком, пачкал обрамлённый ветвями вороной небесный бочок, Млечный путь. А может быть и не он, а облачко какое… Кто с уверенностью скажет!

Мелодично пели на разные голоса старые друзья сверчки.

Черкаш пытался демонстрировать Насте знание некоторых звёзд на этом ярком, не засвеченном городскими огнями небе. Как вдруг резко повернулся туда, где в прогалине среди зелени уходила вниз одна из гигантских морщин этого склона.

— Птица, что-ль, какая? – став вдруг почти на весь свой голос тише, прошептал Черкаш.

Насте тоже показалось, что в кустах что-то словно метнулось над землёй и нырнуло туда, в непроницаемую темень низины. Или кто-то. Какая-то тень. Словно и взаправду, большая птица.
Они какое-то время сидели молча, крепко вцепившись друг другу в руки и вглядываясь в темноту.
Пока оттуда не поползли сначала еле заметные, а потом всё более густые язычки тумана.

— Черкаш, может пойдём?! – совсем шёпотом позвала Настя.

— Не, тут ты погоди, так же шёпотом ответил Черкаш. – может, кто чужой зашёл. Может к квартире к нашей приглядывается. Там же есть теперь, что брать. Надо разобраться. Сейчас я туда слезу и поглажу, кому там насовать….

Он говорил и говорил, постепенно повышая голос. Но Насте от этого становилось только ещё более страшно. Она словно чувствовала стремительно нагнетающееся в воздухе напряжение. И, несмотря на весь Черкашев мальчишечий агрессивный пыл, нарастающую угрозу.

— Черкаш… Не надо. Не вор это… — Настя не понимала, откуда она знала, что это не вор, а совсем другое.

Черкаш на минуту замолк. Встал. Подошёл к краю террасы. Подобрал лежащий на её краю камень. И сильно и зло швырнул в кусты.

И тут по кустам словно прошёл ветер. Но не тот легкий сквознячок, что редко залетал сюда летним душным вечером. А шорох множества вихрей, словно возникших одновременно во многих местах этих зарослей. Словно недовольно заворочались и сами деревья и кусты, заскрипели, зашуршали мясистой, набухшей от влаги листвой и опавшими ветками. Словно Низина зашевелилась, задышала. А потом где-то внизу, там, куда спускались остатки лачуг, возник низкий утробный вой. Сначала тихий. А потом всё громче и громче. Превращающийся в надсадный ревущий стон.

Это стонала Низина. Настя это чувствовала. Это казалось нереальным. Но, тем не менее, было. Наваждение длилось буквально несколько секунд. А затем стихло.

Только успела Настя испугаться, только успела понять, что надо уходить в дом, как плечо Черкаша снова оказалось рядом.

— Черкаш, миленький, что это было?  — спросила только.

Но ответа получить не успела. Словно дикое животное вставшей на загривке щетиной, словно олень ещё только краем обоняния предвидящий следящего за ним из камышей хищника, она почувствовала на себе десятки, сотни взглядов. Оттуда. Из уходящих в непроницаемую тень зарослей. Из сердца Низины.

«Не бежать. Главное – не бежать!» — Не зная, откуда знала и это, Настя лишь плотнее прижалась к Черкашу. Он, судя по всему, тоже чувствовал. Это было понятно по тому, как напряглись в спазме его мышцы, став, в мгновение, словно верёвочными канатами.

А потом Черкаш тихонько взял её за плечи, и начал, пятясь, не отворачиваясь от тёмной, теперь уже безмолвной зелёной стены, отводить её к дому. Эти пара минут, пока они оказались в дверном проёме, показались Насте вечностью. И всё это время взгляд Низины не ослабевал, продолжая буравить её насквозь. И ещё, ей показалось, словно язычки тумана, выползающие из земных морщин, слились в единое белёсое целое, и ползли за ними. Словно Непознанное пыталось до них дотянуться.

…

Наверное, ей показалось. И это был просто ночной туман. Так она решила на следующее утро.

«Слушай, ну что ты нагоняешь! Ну Настён – трусён! Просто у соседей снизу шифер с крыши оторвался. Или сарай свалился! – Черкаш мешал в большой чашке кофе, а на листве за окном ярко играли солнечные зайчики, — ты же знаешь, какие лачуги, прости господи, здесь бывают. Ни одного гвоздя, всё на подпорках».

Было 6 утра. Тем самые 6 утра, в которые сюда, буквально на пару десятков минут, заглядывало солнце.

«Словно и не было ничего», — Настя смотрела на Черкаша, затем в окно, затем переводила взгляд обратно, словно пытаясь удостовериться, что там, за окном, безопасно. Обычно она не просыпалась так рано, но сегодня прерывистый тревожный сон быстро сбежал от первого же шороха на кухне.

— Ты думаешь? — спросила она Черкаша. Чувство тревоги уходило неохотно.

— Конечно показалось, Настён — зайчон! – Черкаш улыбнулся так жизнеутверждающе, что она даже поверила его беззаботности, — Ну, тень. Ну, туман. Кто-же зрению в сумерки-то верит! А остальное – самовнушение на фоне нервов. Сколько мы с тобой всего пережили-то! Помнишь?

Днём жизнь потекла своим чередом. На вопрос, не слышала ли она чего ночью, Федора только плечами пождала.

«Ой! Да что ты, аметистовая моя! Ночью я сплю. Крепко. За день уработаешься, знаешь ли, и спишь. А шум… Дорогая, да здесь, в Низине, когда Стена усадку давала, такие шумы да стоны были, что привыкли все давно!», — гудела скороговоркой Федора, — «И не слышит никто ничего. Это же жизнь! Кто её знает, Стену эту. Может, опять просела. Давай, я тебя лучше пирогами угощу. Наши, национальные, с брынзой и шпинатом!» — и Федора пошла за пирогами.

«Да и вправду, и что это я», — подумала Настя и побежала домой за остатками своего яблочного кулинарного искусства. Что-то подсказало ей, что здесь принято делиться и меняться. И не идти за чужой стол с пустыми руками. Подсказало что-то, о чём она доселе в себе и не ведала: «Уж есть пироги, так есть. Хотя, куда мне со своими дичками против её брынзы!»

А потом подошла Надежда с мелкими. Так они и проели пироги до самого вечера. И для Черкаша ещё хватило.

…

Дела постепенно входили в колею. Черкаш клал свою дорогущую плитку. В доме с завидной периодичностью стали появляться розовые бумажки. «Настён – домовён, принимай! Я тебе ещё пару Хабаровсков принёс!» — шутил Черкаш, с удовольствием, как Бонд два туза, швыряя на стол добычу. Пыльный и распаренный с города, он нырял в эту тень. Принимал душ, и не понимал Настю, которой солнца начало недоставать. Хороший, гостеприимный, народ в глубине тропической Низины. Бледный и почти не видящий дневного света. Вот, о чем думала она всё чаще.

Странное происходило с ней. Ей всё больше и больше лень становилось подниматься туда. Наверх. На весёлый детский пустырь. По утрам её мучила слабость. Порой – резь в глазах и головная боль. И из дому она выходила всё реже.

Наверное поэтому, странного деда она впервые встретила только через пару месяцев жизни здесь. Он сидел на раскладном стульчике на повороте дорожки, по которой она всё реже карабкалась наверх. Такой же приветливый, как и остальные местные, и такой же бледный, с редкими длинными волосами и изрезанным морщинами лицом.   

— Эй, девочка, не кликнешь там мою внучку? Наверху бегает, со всеми. Скажи, дедушка зовёт, — Окликнул он Настю. И, немного помолчав, добавил — Совсем старый стал дед Мафуса. Не хватает сил уже наверх ходить. А скоро, глядишь, и со двора не выйду.

— Да Вы что, дедушка! Хотите, помогу до верха дойти? – Настя понимала, насколько, если ей-то тяжело, ему сложно выбираться из низины.

— Да нет, девочка. Не дойти мне наверх ни с тобой, ни без тебя. – Дед смотрел на неё улыбающимися, с задорной хитринкой, глазами. Словно знал про неё что-то важное.  И было  в этом взгляде что-то такое мужское, надёжное и основательное, такое тёплое, что Насте захотелось просто хотя бы на минуточку присесть рядом.

— А что так, дедушка? Почему не подняться?

— Да местные не пустят, — Неопределённо провёл взглядом вокруг себя дед.

— Так Вы же местный, — недоумённо непряглась Настя.

— Пришлый я, — вздохнул Мафуса, — Как и все мы, живущие в Низине. Как и ты. Как и муж твой. Шустрый такой. Не наша это земля. И не их, — махнул рукой в сторону стены, — А местные, они тут везде. Они и не дадут.

— Почему не дадут?

— Им жизнь нужна. Наша жизнь. Наша энергия. Чтобы ночью здесь могли жить они. Чтобы заросли эти были. Птицы, стрекозы. Чтобы Мать Сыра Земля – он обвел рукой раскинувшееся под  и над ними зелёное озеро. – Всё это питала. Чтобы река вернулась. Настанет день, и они придут за нами окончательно. Чтобы стать нами сильнее. Чтобы рухнула Стена.

«Какая интересная у этого места легенда», — подумала Настя. – «И ведь все здесь, похоже, в неё верят».

— Кто это, они?

— Кто, кто?! Древние. Духи. Земли здешней. Деревьев. Реки.

— Так нет же уже никакой реки?! – воскликнула Настя.

— Да как же нет, — Мафуса продолжал смотреть на неё по-доброму и с тем терпением, с которым смотрят на не могущих запомнить первые строчки таблицы умножения второклашек. – Вон она! Внизу журчит. – И тщательно потянулся ухом туда, где в зелёный амфитеатр врезалась стена. – Журчит. Перекатами играет. Смотрит на нас на всех, влагой дышит, да питает этот мирок. Как же ты, Настасья, не слышишь. Да не видишь.

«Откуда он моё имя знает?» — только и подумала Настя.

Звонкие детские вопли неслись сверху, словно откуда-то из далёкого далека. Дети играли и веселились в этом солнечном, жарком, но словно находящемся в другом мире, клонящемся к исходу, лете. И Насте показалось, что сейчас, чтобы добраться туда, к ним, ей придётся пробить плотную стенку какого-то неведомого прозрачного  пузыря.

В тот вечер она поймала себя на том, что всё время смотрит в тенистый зев Низины, и прислушивается. И когда тихо гудела тромбоном о своём Федора, или подбегали звонкие Розалия и Соломон, или хлопал очередной неизменной костяшкой хозяин, ей казалось, что где-то там внизу журчит и порыкивает в кустах как хищник, неведомая река.

…

Настя уже привыкла видеть здесь странные сны. Полёты давно не удивляли её. Так было и в эту ночь.

Она летела над тёмной, изрезанной глубокими оврагами землёй, среди еле видимых в сумерках стволов. За это время она стала намного ловчее, и ей уже не нужно было уворачиваться. Чуть заметно двигая невидимым телом, она гибко облетала любые препятствия. Изгибалась, поднимаясь выше или падая ниже, она словно змея, скользила в этом ночном гористом лесу.

Словно испытывая судьбу, проходила по самому краю уходящих далеко в неведомую глубину оврагов и ущелий. И вновь взмывала наверх к самым верхушкам крон.

Полёт сопровождался странной, почти эйфорической радостью и предвкушением чего-то торжественного. И Насте было в нём хорошо. Очень хорошо. Так бы и не возвращалась она из этого полёта в скучный мир яви.

До тех пор, пока она, в очередной раз спустившись вниз, к очередной бездне полной густых, одна плотнее другой теней, не почувствовала, что теряет контроль.

Она изо всех сил стремилась наверх, изгибалась и тянулась своей волей и сознанием туда, к вершинам деревьев. Но это не помогало. И она продолжала с огромной скоростью нестись вниз. Заросшие стены ущелья становились всё круче и темнее. Синяя лесная ночь наверху постепенно превращалась в далёкий узкий проём. А густая тьма приближалась, окутывая со всех сторон. Даже шептать перестала. Немая, как вакуум. Густая, как смола. Единственный просвет – сумеречная частичка неба вверху — исчез. И Насте стало так страшно, как не было никогда в  жизни. До ледяных игл в сердце.

Потом в теле словно щелкнул переключатель. Страх ушёл. Стало спокойно и хорошо. А потом пришла сила. И ничего не видящая и не осязающая Настя вдруг почувствовала торжество и поняла: теперь она всесильна. Знание. Власть. Сладкое чувство, что она может всё. Но не хочет. Потому что есть что-то более важное, что должно случиться. И всё будет, как должно.

А потом её выкинуло из сна.

…

Будильник показывал  04:04 утра. В комнате было очень холодно. А на улице — ещё совсем темно. И, судя по шелестящим и хлюпающим звукам, там снаружи шёл дождь.

«Носки, что ли, надеть?» – Настя встала и пошла на кухню, сама не зная зачем. Промахнувшись мимо тапка, попала ступнёй на голый пол, и почувствовала, насколько он ледяной. На автомате, подошла к наружной стене и потрогала её. «Как в морозилке!» — Отдёрнула руку, — «Да что-ж такое то?!»

Утром было нехорошо. Руки и ноги мёрзли, в глазах резало так, что даже экран мобильного расплывался в глазах. Солнце, умытое ночным дождём, было где-то там, наверху. Так далеко, что карабкаться к нему сил не было.

И она пошла вниз. Туда, где до сих пор ещё не бывала. В тёмную глубину зелёного озера влаги и листвы. В сердце Низины.

Дорожка, со становящимися всё незаметнее колеями от автомобильных колёс, вилась, кружила по склону. Стреляла ответвлениями в заросли, утыкаясь в виднеющиеся в них металлические ворота или деревянные косые калитки. Становилась всё уже и выщербленней, словно давно сброшенный облезлый хвост престарелой гигантской ящерицы. Пока не стала просто гравийной тропкой. По которой даже её младшие родственники – местные разноцветные ящерки, в изобилии водившиеся наверху, бегать избегали. Не было слышно здесь и цикад. Лишь далёкие отзвуки их жаркого хора доносились с краёв уходящей в небо воронки.

Тихо было здесь. Лишь журчало что-то, словно мелкие ручейки подавали голоса из-под земли. И стояла здесь уже не просто тень. Скорее, сумрак. Словно в овраге, куда, казалось, никогда не пробивалось солнце. Это в погожий-то ясный денёк!

А дорожка, словно хитрой старой рептилии хвост, вильнув в последний раз, уткнулась в покосившуюся деревянную калитку, почерневшую от сырости.

Дом, судя по всему, сгорел уже давно. Несколько лет назад. Зимние дожди смыли мусор и головёшки. Оставив только черные острые клыки деревянного остова, уже отполированные временем. И части закопчённой кладки красного кирпича, из которой состоял фундамент.

Заросло всё, конечно, тоже порядком. Живые бамбуковые частоколы, то тут, то там. Цепляющиеся за штаны, словно не желающие пускать чужака, побеги дикой ежевики…

К дому, как ни странно, можно было пройти: «Видно, всего несколько лет назад всё случилось – не успела природа пробить и до конца разрушить созданный людьми панцирь», — подумала Настя.

И пошла туда, где должна была быть веранда и, судя по всему, входная дверь.

Зачем – не знала сама. Не было ничего такого в этих горелых развалинах необыкновенного. «Дома, особенно в деревне… Особенно построенные как попало,  с наспех кинутой с ближайшей трансформаторной будки электрикой. Конечно они горят! Такое бывает! Это жизнь…», Настя вероятно продолжила бы так думать, если бы не одна странность, кинувшаяся ей в глаза.

Игрушки. Неваляшка, плюшевый длинношеий жираф, какие- то собачки, куклы и даже относительно новый сиреневый пони… Они были замусоленные, но ещё яркие. На удивление заботливо усаженные рядком на детскую кроватку, покрытую почти не вылинявшим цветным покрывалом. Словно в них только что играли, а потом мама сказала прибраться в комнате. У Насти слёзы навернулись на глаза.

«Господи, неужели здесь детки сгорели! Может, нет?! Может, приходит кто? Детишки прибегают и приносят?» — Настя пыталась успокаивать себя. Пока не повернула за острый двухметровый зуб обуглившегося деревянного косяка, и не увидела почти не потерявшую вида металлическую раковину с яркими цветными кастрюлями разного размера, как попало скиданными в неё, и разбросанными среди них вилками — ложками. И всё это бы смотрелось абсолютно естественно на любой рабочей кухне в этих трущобах… Если бы в кастрюлях не стояла подёрнувшаяся болотным цветением вода.

Аккуратно прикрыв калитку, в задумчивости пошла наверх. Как вдруг словно услышала у себя за спиной звонкий девчачий смех. Обернулась. Но там никого не было. Только всплёскивали звонко маленькие подземные ручейки. А потом на голову накатила тяжёлая  жаркая хмарь, словно тюрбан надели. И Настя присела прямо на дорожку, облокотившись на ближайшее дерево.

…

— Что, погорельцев навещала? – дед  Мафуса всё так и сидел на своём раскладном стульчике на привычном повороте. В тёмно – голубом небе светились бордово — сиреневые облака. Пока Настя дошла наверх, похоже, наступил вечер. – С девочками поиграла хоть? В следующий раз гостинцы бери. Конфеты там, заколочки какие. Они гостинцы любят! – И радостно улыбнулся.

— С какими девочками? – Настю и так брал мандраж от того, что она проспала весь день в самой низине, так ещё этот странный дед…

— Знаете, Настасья, — дед смотрел в упор, объясняя терпеливо, словно ребёнку – Бывает так, что человек есть. А его как бы и нет. Знаете, наверное, такое. Встречали, да?

— Да, бывало, — Настя глянула исподлобья, но случаи такие и правда припомнила о съеденных жизнью бывших знакомых.

— Вот, – удовлетворённо кивнул Мафуса. – А бывает наоборот. Человека уже нет. А он как бы и есть.

— Так что случилось – то, дедушка? Кто погорельцы-то?

— Да жила семья. Мама  и девочки. Маленькие совсем. А отец у них на заработки в город как подался, так и пропал. Бедные они были. Не известно, что там внизу у них произошло. Только, говорят, загорелся дом, да и сгорели они там. Вроде как.

— А почему вроде как? Они, ведь, погибли? – Настю почему-то всё сильнее брал мандраж. Он уже не могла разобраться – от несоответствия ли дедова спокойного, даже радостного тона этой жуткой истории. Или от неё самой.

— Так ведь тел-то не нашли. — Дед  даже озорно улыбнулся в этот момент. – Кто же сказал, что они умерли, если не умирал никто? Сгорели – может и сгорели. Но ведь не умерли, выходит.

«Совсем дед старый, сумасшедший»,  — подумала Настя.

— Как же не умерли, дед  Мафуса, если сгорели? Тебе их, что ли, совсем не жалко? Я игрушки их видела. Сердце кровью обливается.

— Да не плачь, милая! Лучше подарки носи и  в игре не отказывай. Играть они любят. Местные они теперь! Как и ты, в своё время станешь. Всем нам тут, Стеной не съеденным, одна дорога. – И дед, прикрыл глаза, сняв с лица радостную улыбку. – А ты иди, милая. Иди к своей судьбе. Устал что-то я.

Запихивающая в калитку прибежавших сверху малышей,  Надежда Настин рассказ не дослушала даже наполовину.

— А эта семья-то? Что внизу сгорела? Конечно, знаю! Да не печалься ты! Мать Сыра Земля их взяла. Видно, судьба у них такая. За то не страдают теперь! Это жизнь.

Удивительно простое у жителей Низины было отношение к смерти.

«Это жизнь», — как заклинание повторила про себя Настя, — «А это – смерть. Стоп!» — и вспомнила слова деда.

— Надь, а Мафуса сказал, что они теперь тоже местные! А до того он говорил, что местные – это не мы, а духи. Выходит, он верит, что та семья в духов превратилась?

— Ну, Мафуса, он конечно из ума то потихоньку выживает. Но есть такое здесь убеждение, что с тех пор, как эта земля поднялась из океана и её населили первые люди, древние  силы этих мест набирают себе пополнение. И готовятся за попрание их земли и изгнание реки создателям Стены воздать. И Стену эту снести. А мы здесь все — временные.  И только некоторые достойны, по мнению древних, стать настоящими жителями Низины. Ну, в общем-то, оно и правда. Даже несмотря на то, что дед наш – старый шизофреник. Да ты в голову – то не бери. Легенда это.
А горят и гибнут тут постоянно. То провод заискрит, то напьётся кто и с бычком в кровати уснёт. Кому суждено сгореть, тот не утонет, знаешь же! Знать судьба такая! Это жизнь, – и легонько хлопнула Настю по плечу.

«Тоже мне успокоила», — подумала Настя. – «Куда ни глянь, вокруг одни философы».

 — Тётя Настя, тётя Настя! – удивительно живой и чистый ребёнок, всё-таки, была Розалия. Ей так хотелось тоже вставить словечко в беседу взрослых. И Настя даже присела на корточки, чтобы оказаться с ней рядом глазами:

— Что, милая?

— А у меня пёс был, маленький совсем. Рыжик. Так вот, он как-то взял, убежал и не вернулся. Бабушка говорит, может, помер. А может, нашли его невидимые люди. И живёт он теперь где-нибудь совсем в другом месте. Отсюда не видать! Так вот я не горюю! Знать, судьба его такая. Это ведь жизнь.

— Это жизнь… Да, — уже машинально повторила за девочкой Настя.

— Тёть Насть…

— А?

— А как ты думаешь… В этом «отсюда не видать», там красиво?

— Думаю очень красиво, милая!

…

Вечером Настя почему-то не стала рассказывать Черкашу историю про сгоревший дом. Может быть, потому, что Черкаш выглядел как-то странно. Возбуждённый, бледный, с красными глазами. Нездоровый. Казалось, сейчас сползёт по стенке и не встанет.

Поэтому, Настя сказала лишь про вымерзшие утром стены. И сразу стала расспрашивать про состояние. Не заболел ли? Болеть им с такой работой и арендой было никак нельзя.

— Да ладно, Настёныш — хвостёныш, не переживай! Не болею я, просто устал сегодня малость. Работы много, а тут ещё и ливень. В городе сушь, а тут, внизу, ещё как с утра ноги промочил, так до сих пор и не высохли. Простыл, наверное.

И затем, без перехода, просто поймав угрюмо – вопросительный взгляд Насти:

— А стены? Со стенами же всё ясно, как Божий день! Знаешь, есть такое явление. Называется «синдром больного здания». Впервые это заметили в 70-х, когда в Европе началась массовая дешёвая высотная застройка. Раньше же, сама знаешь, везде нормативы были. А тут – никаких. Строили, чтоб дешевле и быстрее.

Люди, вселившиеся в эти дома, через какое-то время начали часто болеть. Боль в горле, резь в глазах, насморк, слабость, аллергия. Даже инфаркты и астма! Когда этих заболевших начали исследовать, выяснили, что болели они от низкокачественных синтетических материалов, которые на стройке применяли для экономии.

Но больше всего болели, представляешь, Настюх, не от этого. А потому, что в этих домах не была предусмотрена вентиляция. Представляешь! Не предусмотрена, и всё тут! Для экономии. Воздух стоял годами, в нём оказывалось мало кислорода, не выветривалась влага, разводилась плесень. Ха. Это у них-то! В Европах!

Представляешь, что я у нас на стройках видел?! Там не то, что вентиляцией. Окнами в достаточном количестве-то не пахнет! Конечно, плесень.

А тут, — Черкаш подошёл к наружной стене и сильно ткнул в неё кулаком – и с гидроизоляцией-то, похоже, туго! Как дождь, так грунтовые воды поднимаются, а стены и пол сразу впитывают. Здесь же низина!  Вот и выстужает в дождь. Строили, наверное, без проектов. Кто во что горазд. Хорошо – не разваливается!– И он ткнул кулаком в стену ещё раз.

В этот момент снаружи что-то зашуршало, а в дом словно пошевелился – в шкафу сами по себе звякнули стаканы.

Тут даже Черкаш опасливо оглянулся.

Но продолжил:

— Смотри, тут по-хорошему нужно фундамент окопать. И сделать нормальную гидроизоляцию. Это теперь сложно будет, но сделать можно. Затем нужно стены утеплить. Чтобы точка росы изнутри дома ушла. Тогда и стены тёплые будут. И плесень не заведётся. Предложу хозяину заняться. Не бесплатно, конечно! А то отчего ты думаешь тут дышать трудно, спится плохо  и глаза режет. Вон! Смотри!

Тут Черкаш отвернул кусок наспех кинутого на пол линолеума, и Настя увидела там чёрные пятна плесени.

На завтра они договорились обработать все углы. Настя наконец-то поняла, от чего все её проблемы со здоровьем. И вялость эта. И ночные кошмары. И ей сразу стало морально легче.

Ночью она спала крепко и почти ничего не помнила. Помнила только детский смех. Бег наперегонки по зелёным зарослям. И бесконечную радость. Радость игры, простого общения и  безграничной свободы. С этой радостью и проснулась. Тронула ногой пол. Он снова показался холодным и влажным. «Грунтовые воды», — подумала Настя, — «Точка росы, так, кажется, Черкаш сказал…»

Федора, прихрамывая на одну ногу, крутила верёвку, как вагонетки вывозящую в небо над тропинкой, прищепленные к ней разноцветные детские трусишки да носочки.

Пошебуршила бельишко полными пальчиками, с громким хлопком встряхнула, обернулась и улыбнулась так, как умели улыбаться местные. С искренней радостью встречи.

— Ты чего такая смурная? Случилось что?

— Да не, Федор. Не то, чтоб случилось. Плесень везде. А я думаю, что мне спится плохо, сил нет, и голова болит. От неё же споры. Совсем здоровье потерять можно.

— Ой, да не бери в голову! – Федора продолжила встряхивать детское разноцветное  тряпьё и прикреплять его к верёвке такими же разноцветными прищепочками. – Хлора раствор возьми, да и залей всё. Мигом избавишься.

От этого пахнуло такой беззаботной деревенской пасторалью, что Насте снова даже и думать расхотелось о плохом.

— Что, так просто?

— Ну да! А чего сложного? Пару раз обработаешь – надолго хватит. Это же Низина! А влаги вообще в наших краях много. Как дожди зимой пойдут – без обработки вообще спасу от плесени нет. Было б тут хоть центральное отопление. А по холодам, да дождям, сама понимаешь, как всё отсыревает.

— Слушай, Федор. – Настя всё – таки решилась  спросить. – А что это за семья погибла там. Внизу. Мне Мафуса рассказал. Я гуляла вчера, увидела. Странная такая история…

— А Мафуса-то? Сказочник плешивый? Про девочку эту? Так ведь ничего такого. Обычная история. 20 с небольшим лет бабе. Мужик-то её, как в город на заработки ушёл, так и нашел себе там, говорят, кого-то. Не из наших бараков. Ну, ты понимаешь. А детки без присмотра оставались. Играли во дворе, да сарай-то случайно и подожгли. А там уже на дом перекинулось. Сюда же, ни пожарная, ни скорая не поедут. А в самую Низину – тем более. Вот и не успели помочь. Лидой звали… Или Людой… Не помню уже.

— Господи. Жалко-то как? Федор, вот как вы можете так спокойно об этом говорить?! – Настю прямо бесила эта безмятежность, с которой Федора ли, вообще ли все местные говорили о смерти. – Она же совсем молодая была! И девочки маленькие! У меня аж сердце кровью обливается!

— Девочка моя, а что делать то? Тут каждый год с несколько десятков человек умирает. Порой домами целыми. Весной буквально вон соседи напротив сразу двух сестёр похоронили. Заразились чем-то… Одна чахла. Потом – другая, да буквально через месяц следом… Места здесь малярийные. Болотистые. Даром что река ушла… Вот Мать сыра Земля и берёт нас к себе по очереди. Это – жизнь.

Настя ничего не сказала. Только оторопело наблюдала за Федориной беззаботностью.

— Да вот как вы так! Федора! Это жизнь, это жизнь! Всё повторяете!  Словно это – заклинание какое. А это – не жизнь. Понимаете! Не жизнь. С плесенью с этой. Без газа, без батарей. С картоном этим вместо стен! От этого же болеют! Умирают. Живые люди умирают, понимаете? Нет, это я не про вас, конечно говорю. Но так же нельзя.

И тут же поняла свою ошибку.

— Знаешь, дорогая! – Федора внезапно стала сухой и какой-то отстранённой, — У нас вместо стен не картон. И газ у нас есть, хоть и в баллонах. А о чистоте тебе самой заботиться надо. Иш, развели тут песню, городские. А то, что отопления нет. Так и не нужно тут оно. Здесь 11 месяцев в году лето. Зато дёшево. Слышишь. На вон таз. Иди, мой. Спасибо не надо!

«Ну вот. Обиделась. Ну вот как с ними», — и Настя с тазом в руках и бутылками подмышкой послушно пошла к себе.

Она уже почти обошла дом, когда наткнулась на неё. Девушка, в отличие от большинства местных, не была бледной. Миловидной, правда, тоже. Низенькая, широколицая, но при этом с почти буквально «светящимся» лицом. Этот свет придавал ей этакую земную, «основательную» красоту. Настя, подойдя почти вплотную, встала, как вкопанная.

 — Привет, соседка!, — поздоровалась та просто.

— Привет! — Насте девушка скорее нравилась. Было в ней что-то «своё». И ещё, стать. – Вы новенькая? С нами через стенку жить будете?

— Так я уже и живу неподалёку. Просто не видимся. Вы, Настя, заходите, стучите, если нужно что. Так и говорите: « Соседка, соли дай! Или что ещё. Мне не жалко. Я своим всегда рада! Мы тут все друг другу помогаем. Это жизнь!

«Странно», — подумала Настя – имя моё знает. А говорили, что съехала. Может, вернулась? В любом случае, хорошо. Буду не одна. И благодарно кивнув: «Обязательно, спасибо!» — ушла к себе.

За это день она отдраила все углы под линолеумом, где он только приподнимался. И стены. И серые россыпи пятнышек на потолке. Вот, оказывается, выросли! А она и не замечала. И ей даже весь день почти не было плохо и не хотелось спать.

Поэтому, когда пришёл Черкаш, настроение у неё даже было приподнятое. Чего нельзя было сказать о нём.

— О. Как у тебя тут чистотой-то пахнет. – Черкаш явно выглядел ещё более нездоровым. Белый, воспалённые в красных прожилках глаза. Но виду не подавал. – Ты тут что, с хлоркой всё отдраила? Молодец.

— Ага. Отдраила. И с Федорой поругалась.

— А что так?

— Да не хотят тут они все замечать очевидного. У них тут люди болеют, мрут пачками. От болезней непонятных. От инцидентов всяких, по халатности. А они: это жизнь, это жизнь… Мать сыра Земля забрала… Как пластинка заезженная. Бесит. – Настя поставила на огонь заранее начищенную картошку.

— Настён – грустён. Ну что ты как маленькая! Ты же представляешь. Они этот дом строили. Своими руками . Землю эту выстрадали, обустроили, можно сказать! А ты им объясняешь, что и место у них – говно. И дом, тогда, получается? Где они угол тебе сдают за копейки? Ну чего ты хочешь от людей? Чтобы они на эти слова обрадовались? Не бери в голову, Настён – вкусён. Пойдем лучше, на террасе поужинаем. Сегодня небо такое красивое!

Они сидели на террасе, как в старые добрые времена несколько месяцев назад. Пили парящий чай. Где-то там, за стеной, заходило солнце. И облачка в небе были такими пурпурно – сиреневыми, а отсветы там за стеной такими золотыми. Что Насте вдруг захотелось смотреть на это небо всегда. «Пока не кончится вечность», — так почему-то подумалось.

— У тебя-то как дела, Черкаш? – спросила она, — что–то ты в последние дни напряжённый какой-то.

— Да бывало и лучше, Настён, – Черкаш задумчиво смотрел вниз, в сгущающиеся тени низины, — Платить что-то перестали. Задерживают. Говорят, у заказчика долг по проплатам растёт. Как бы не кинули нас…, — И вздохнул. Ребята саботировать собираются. Пока нам наше не отдадут. Если соберутся, придётся либо ждать. Либо искать другую работу. А у меня совсем сил что-то нет. Устал я.

Насте очень хотелось поддержать  Черкаша.

— Слушай, а что же нам делать? Давай я на работу пойду? Вместе-то стабильней получится.

— Да погоди ты пока, Настён – колбасён. – Совсем нахмурился Черкаш. – Ты и так, вон, еле ползаешь. А сейчас такие работы пошли… Везде физический труд нужен. Тяжёлый. А тебе у меня ещё рожать. Ты же не хочешь, чтоб наш маленький был весь мозолистый и накачанный? — И он начал щекотно хватать Настю за спину и предплечья. – Как Арни Шварц? Ведь не хочешь же, да?!

Настя впервые за последние дни засмеялась и начала отбиваться от Черкаша. Они так давно не дурачились. Когда это было в последний раз…

Прекратили, только заметив, что снизу по расщелинам и провалам снова поползли белые жутковатые язычки.

— Слушай! А давай кусты вырубим! – Вдруг ни с того, ни с сего воскликнул Черкаш.

Повисла пауза.

— Нет, ну а что ты так смотришь – он обернулся к напрягшейся Насте, — Вырубим вокруг террасы кусты. Будет больше света. Больше воздуха. Влага уйдёт. Ты тут дышать станешь. Может, и почувствуем себя оба получше. Ты как? – и он встал, подошёл к краю террасы, вцепившись руками в самую длинную ветку.

— Черкаш! Не надо, пожалуйста! – Насте стало снова страшно. Очень. Она почему-то вспомнила сгоревший дом внизу.  – Пожалуйста, не трогай эти кусты. Пойдём домой. Не надо!

— А почему не надо то?! – Черкаш со злобой стал выкручивать ветку. Она не давалась. Тогда он вернулся к Насте, взял со стола нож, и пошёл к краю террасы уже с ним.

— Черкаш! – Только и успела крикнуть Настя, как снизу, из сердца Низины пошёл тихий рокот. Словно много мелких камешков покатилось вниз. А потом они услышали стон. На этот раз такой громкий и низкий, вибрирующий внутри груди и под ногами, словно это вся Стена оседала вниз.

Низина стонала. Ревела всей своей гигантской утробой, словно от боли. Это был звук, шедший из самой земли. Её, Сырой Земли, страшный озлобленный вопль.

Черкаш растерянно стоял в сгустившихся сумерках с отпиленными ветвями в руках. За его спиной выгнулись, словно пытаясь отпрянуть, ещё живые побеги. А снизу, всё быстрее и быстрее, к ногам тянулись сливающиеся в единое  руки тумана.

Засыпали с трудом.

-Ещё бы. Спасаться бегством из собственного двора. Уснёшь тут. А всё хибары эти недоделанные. На склонах. Ползут, небось, вниз. Скрипят костями, как бабка старая. А я пугаюсь тут с вами – Черкаш злобно ворочался под одеялом. «А ноги-то у него ледяные», подумала Настя.

— Черкаш, не трогай тут ничего больше. Пожалуйста! – Настя вспомнила, что так и не рассказала ему про свою прогулку вниз, к сгоревшему дому. Про Мафусу. Про свои сны… Разговоры-то все были в основном о работе, о быте, да о деньгах.

 — Не трогай, не трогай! Всё, не трогаю! Живите вы тут со своей плесенью и кустами. – И вдруг захлебнулся собственным кашлем.

— Ох, Черкаш, что-то с тобой не так! Тебя лечить надо. – Настя потрогала голову Черкаща. Она была горячей. – Давай хоть аспирина дам.

— Не надо. Сам просплюсь. – И Черкаш демонстративно отвернулся. Хотя аспирин всё-таки из Настиных рук принял.

А ночью ей вновь снился детский смех и летящие в лицо деревья и кусты. И не только детский. Там был кто-то ещё. Кажется, они играли в казаки – разбойники. С теми, кто летал так же как она. Только темно больше вокруг не было. А может, и было. Но она всё видела, как ясным днём. И те, кто были рядом, похоже, были ей искренне рады.

Настя снова проснулась от сильного холода. Будильник мертвенным зелёным снова показывал 4:04. И в его свете она даже увидела столбик пара, еле заметно клубившийся над её ртом. Повернулась к Черкашу и замерла в ужасе.

С его стороны из-под кровати к его шее тянулась серебристая рука. И, казалось, душила его. Лицо Черкаша было спокойным, абсолютно бледным и как-то странно хорошо различимым в тусклом свете будильника. Насте показалось, что он не дышит. А рука, тускло светящаяся в темноте ночного дома, коснулась его лба и охватила его длинными тонкими пальцами.

— Черкаааш! – Так Настя не орала ещё никогда. Она кинулась на эту руку и начала её бить, стараясь оторвать, скинуть с горла Черкаша. Но попадала, почему-то, по его лицу.

— Настён, ты чего?! — Черкаш попытался схватить её за руки и удержать, умудрившись при этом успеть нажать на выключатель. — Ты чего?! Остановись!

Но остановиться Настя долго не могла. Когда смогла, ещё несколько минут не могла отдышаться. Всматривалась в Черкашеву сторону кровати. Но руки там не было. Ничего там не было. Проход и стена.

— Настён, ты чего? – тихо повторил Черкаш.

— Я руку видела. Серую. Она тебя душила. Я попыталась убрать… — Настя начала плакать от страха за Черкаша, от своего ступора перед странным миром Низины, от себя самой и от того, что не могла ему ничего объяснить.

— Глупая. Настён – дурён, господи. Какая-ж ты глупая. Тебе просто приснилось. И почему здесь так холодно?

Больше они не спали. Пытались согреться под тощим одеялом и смотрели, как за окном, где-то далеко вверху светлеет небо.

Черкаш ушёл на рассвете. Лоб по-прежнему горел. И взгляд был абсолютно нездоровым. Но он, как и всегда не подавал виду, пытаясь казаться сильным.

— Черкаш! —  Настя и сама чувствовала себя очень больной, словно в горячке. Но стояла у двери и смотрела, как он одевается. Ботинки. Куртка. Рюкзак. Она словно отсчитывала последний отсчёт. И чувствовала это. – Не ходи. Ты плохой совсем. Отлежись хоть денёк.

— Ты меня сегодня от смерти спасла! От страшной серой руки! – Черкаш весело, но как-то натянуто засмеялся, а в его глазах махнули хвостиками и снова попрятались по укромным уголкам измученных глаз такие родные весёлые чёртики. – Нежели я теперь помру! Не дождётесь!

— Тебе отдохнуть надо! Черкаш… Я так редко тебя о чём-то прошу… — Она говорила всё тише, в глубине души понимая, что не сможет повернуть будущее вспять. А откуда она это знала… Спросил бы кто, не смогла бы объяснить. – Ты там хоть застрахуйся. Вдруг плохо станет. Не упади. Привяжись. Я тебя очень прошу. Ради меня. Будь осторожен сегодня.

— На том свете отдохну, Настён – смелён! – Черкаш взял её за плечи, как это делал всегда. Подержал несколько секунд. Повернулся, сделал шаг и закрыл за собою дверь. Последнее, что увидела Настя, была его усталая уже с утра, но такая любимая улыбка.

Вечером он не вернулся домой. И не взял трубку. Настя прождала его всю ночь, пытаясь унять скачущие мысли. Помнится, хотела с утра ехать на Стену искать его стройку. Но тело охватывал то озноб, то сильный жар. И она понимала, что вряд ли сможет сделать это. Так она металась всю ночь. Потом всё-таки уснула, и во сне ей показалось, что она парит в тёплом, обнимающем её свете.

А потом в далёком, ярко-синем поразительно чистом небе высоко-высоко взошло Солнце. Но Настя его уже не видела. Она стояла на террасе, смотрела вниз и улыбалась.

Низина звала. Настя не понимала, как она чувствует этот зов. Она просто не могла ему противиться и понимала, что так и нужно. Что она идёт туда, где её место. Сегодня и навсегда.

Пошла по дорожке – ящерицыну хвосту. Вниз. Откуда долетал почти ощутимый, почти слышимый в этом мире  — по крайней мере, так Насте казалось – тонкий детский смех.

Дошла до самого низа. Открыла калитку. И радостно улыбнулась летящим навстречу маленьким улыбающимся личикам, косичкам с разноцветными бантиками, и крохотным ручонкам, тянущимся ей навстречу.

Привет! – Из деревянной, крашеной светлой масляной краской калитки, выглянула та симпатичная молодая женщина, которую она встретила накануне, — Я знала, что ты придёшь. Я ждала. Мы все ждали!

И, взяв за руку, повела Настю с собой. Через дом, через участок вниз. К рокочущей и журчащей галечными перекатами в небольшом ущелье  горной реке. Там, на открытом участке, покрытом травой, настолько яркой, какую она не видела никогда в жизни, были люди. Много людей. Но Насте казалось, что она уже давным-давно знает их всех. А ещё, что к ней бежит маленький светящийся шарик – рыжий ушастый спаниэль.

«Здесь действительно очень красиво, милая!» — мысленно ответила маленькой Розалии.

И ей впервые в жизни стало не одиноко. Не так как с Черкашом. С ним она тоже одинока не была. Просто они оба, как она сейчас поняла, всю жизнь были никому не нужны. А здесь было другое. Она впервые почувствовала себя частью чего-то большего. Всех этих людей и этой реки, и этих деревьев вокруг. Она чувствовала их, словно они были внутри неё и одновременно обнимали её своим теплом и светом.

— Ты им нравишься! Они скучали. Мы все скучали. – женщина, улыбаясь, смотрела, как девочки вцепились в Настины руки, и одна из них пытается подружить её с неказистым плюшевым жирафом.

— Лида? – осторожно спросила Настя. – Или Люда?

— Лина! Впрочем, это уже неважно.– Улыбка женщины стала ещё шире, она рассмеялась настолько радостно, словно имя её было не забыто, а наоборот, повторено много раз с огромной любовью.

Настя оглянулась вокруг. Люди… Люди Низины, стояли молча, но от них шла мощная принимающая добрая сила.

— Ты можешь уйти. Только скажи сама себе. Внутри. А можешь остаться. Но ты понимаешь… Это навсегда. По крайней мере, пока не рухнет Стена.

Больше Насте не суждено было говорить. Она давно уже всё решила. Просто посмотрела. На Лину. На тех, что стояли вокруг. Кивнула. Тоской кольнуло сердце. Черкаш… Как же ты там без меня… Прости!

— Всё с ним будет хорошо – она не услышала, не подумала, просто почувствовала это. — Его место – там. В миру. А твоё – здесь. Мы сберегли его от грядущего. И всё с ним будет хорошо.

Настя почувствовала много что ещё. То, что, казалось бы, уже давно знала. Но сформулировать это на человеческом языке она бы всё равно никогда не смогла. Да и не кому было формулировать. И не нужно.

Она просто  полетела. Как и десятки этих  фигур вокруг неё. Как тогда во сне. Но теперь вокруг было не темно, а очень ясно. Уютно, как дома и радостно. Настя знала, что они будут делать. Но сначала нужно был помочь своим. Тем, кто ждал.

Низина шла наверх Они поднимались , ныряя по склоном оврагов и уворачиваясь от летящих навстречу стволов. Единые со всем вокруг, и между собой. Настя уже видела домишки на склонах. Они стремительно приближались. Надежда шла вниз, за скачущим впереди за очередной кошкой Соломоном. За руку с ней плелась усталая Розалия. Федора поливала большие горшки с цветами вокруг дома. Люди ели, люди выпивали, люди хоронили, люди растили детей… И надо всем этим, как живое свидетельство вечности, на своём повороте сидел на стульчике Мафуса. Посмотрел на Настю, радостно улыбнулся, откинул голову с редкими развевающимися по ветру седыми патлами. И приветственно поднял руки, словно хотел её обнять. Это было последнее, перед тем, как…

…

— Мы, люди, живём в отрицании. То нам кажется, что мы – хозяева этой земли. Матери нашей, Земли сырой. Но может ли человек быть хозяином собственной Матери?!
 То нам кажется, что заберёт она всех. Но не нас. Что именно нас она не тронет.
То нам кажется, что мы здесь живём. Кого-то любим. Что-то строим. А здесь сотни лет была до, и сотни лет будет после, не ждавшая нас зелёная долина. И привычного мирка нашего, покрытого стеклом и бетоном нет. Всего лишь миг для глядящих на него звёзд, и ничего не останется. А нам он кажется вечным. И амбиции. И перспективы. И контроль наш за всем сущим. Гордыня наша.

— Кто это говорит? Я как будто слышу… Или чувствую? Кто разговаривает со мной?

 Черкаш стоял и смотрел. Внизу простиралась Низина. Огромная тёмная воронка. Амфитеатр, уходящий вниз. В самую глубь земли. Матери Земли Сырой, так древние говорили? И ни огонька, ни окошка, ни человечка. А вверху светили звёзды. Радужно — красным переливался Марс. Еле заметным нечётким мазком, пачкал обрамлённый ветвями вороной небесный бочок Млечный путь. А может быть и не он, а облачко какое. Это было так красиво! Как в тот первый день, когда они сидели здесь с Настей, Настенькой, Настёнышем – любимышем на «своей» террасе. Была ли она «их» хоть на какой-то миг? Наверное, в  этот миг была.

— «Интересно, где она сейчас? Может быть там, среди звёзд?» — он посмотрел наверх, на усыпанное мерцающим холодным бисером небо. Но чувствовал иное. Словно она была здесь. Совсем рядом. Даже запах волос померещился.

— Отрицание, оно спасает нас от всего, что мы не готовы принять. От нас самих спасает. Но у каждого, рано или поздно, приходит тот миг, когда эта стена отрицания ломается. И мы видим всё, таким, как есть. Таким, как ваял Создатель. И лишь немногим везёт увидеть это намного раньше смерти. Везунчики они, эти люди. Прозревшие, чтобы успеть увидеть и насмотреться…

Внезапный приступ жара и головокружения. Тогда, в тот день, когда он ушёл отсюда в последний раз. В тот день он всё-таки упал. Когда его везли в карете скорой, когда он лежал в больнице… Он много думал потом, что было бы, останься он тогда здесь… Смог ли бы он помочь.. Спасти…

В тот день, их последний день, он всё-таки привязал себя к лесам. Сделал страховку. Как она просила. И только поэтому не разбился насмерть. Выходит, она его спасла. Он тогда смеялся. А она, всё-таки, его спасла. Он её – не смог.

О том, что за Стеной случился оползень, он узнал, только выйдя из больницы. Не зря в последнее время здесь часто «стонала» земля. Это огромными массивами на глубине проседал подмытый подземными водами грунт. Пока внутреннее напряжение  не вышло на поверхность. Огромная трещина снизу доверху рассекла незыблемую, казалось, Стену. Но и Низина сползла внутрь себя самой, погребая под многотонными склонами местные трущобы. Домишки. Лачуги. Кто-то выбрался. Кто-то нет. Да особо и не спасали. Живущим над Стеной, в суетных попытках укрепить свой мир, в этой вечной корыстной толчее, до Низины не было особого дела. Пропала и Настя.

Он тогда искал её. Прочесывал эти овраги. Пока повреждённое здоровье не дало окончательный сбой. Как он выжил тогда в миру… Без денег. Совсем один. Шансов было немного. Но выжил и снова встал на ноги. И теперь состоялся и при деньгах… Только вот теперь уже без неё. Сколько лет прошло с тех пор…  Иногда ему казалось, что день. А иногда – что век.

Звёзды светили здесь абсолютно так же. Просто не пахло здесь больше едой. Не горели окошки. Не тащила  больше хозяйкина дочь в гору своих детей… Не звучал здесь больше смех. Или звучал? Ему показалось, что где то там, чуть ниже, зазвенели, залопотали детские голоса… И пропали. Или это были ручейки?

Заросло здесь всё. Снова заросло. Как и тогда. И снова тропиками и остывающим жаром лета пахла зелень. А вверху, в ставшей непроницаемо -чёрной глубине непознанного, всё ярче блестели такие маленькие отсюда бисеринки иных миров.

Черкаш всё стоял и смотрел. Долго. А потом ветерок закрутил по соседству воронку из листьев. И шепнул тихим шорохом: «Красота-то какая. И это всё – наше?!» Или это были просто мысли в его голове?

— Так я смогу увидеть тебя?? Смогу хоть когда-нибудь? Мне не важно. Пусть хоть 10 лет пройдёт. Хоть 20. Хоть жизнь. Я хочу увидеть тебя!

 — Увидишь. Конечно увидишь! Все всё увидят… Когда придёт время., — сказал ветерок, колыхнув верхушки внизу.

 — Но когда!? Когда, скажи мне?!

— Да это легче лёгкого. – Шепнул ветерок. – Конечно, скажу! Когда рухнет Стена.

И исчез.

«Это – жизнь. Тебе нужно жить дальше» – последней вечерней пташкой скользнула мысль.  – «Попрощался. Теперь — пора».

…

— Я видела его!  — Настя висела над землёй, и смотрела, как девочки крутят смеющегося маленького Соломона вокруг большого эвкалипта. А потом  тащат за собой к руслу реки.

— Ну и как он? Надежда поднялась к ней поближе, чтобы сильнее чувствовать друг друга.

— Хорошо. Как и сказали. Всё у него будет хорошо. Думает, что дождётся, пока рухнет Стена. Я скучаю, если честно.

— Так она и рухнет! — Лина появилась рядом незаметно. Как и умела, из ниоткуда. Опыт и время. Что тут попишешь. – Мы работаем. Река работает. Недолго уже осталось.

— Да. Знаю. Уже почти. Только в пересчёте на человеческое, боюсь, придётся ему ждать меня там. – И Настя «кивнула» в сторону неба.

— Ну что поделаешь, — Надя озабоченно направила внимание на Соломона с девочками. И сразу вернулась обратно. – Это жизнь. За Стеной, она короткая. Зато потом у вас будет вечность. И у него. И у тебя. И у нас. У всех.

И вокруг буквально на миг стало так ярко, словно само пространство начало светиться. Настя только недавно привыкла к тому, что вот так можно всем сразу оказаться вместе. И это «вместе» могло, в  буквальном смысле, двинуть гору. Теперь она это знала. Как и все, кто в тот день ушли с ними за зыбкую занавесь Низины.

Она только сейчас начала привыкать к этой сумме светящихся «Мы». Она получала здесь радость. Силу. Поддержку.
День за днём они звали, тянули реку за собой, в тот наружный мир. Капля за каплей усиливали её, ушедшую за завесу Низины от Города над Стеной. Чтобы она крупинка за крупинкой, трещинка за трещинкой, точила эту Стену. И Стена уже трещала по швам, готовая однажды взорваться грудой бренных осколков.

«Скоро Матушка наша, сырая Земля, поглотит её, словно и не было! Недолго уже осталось», –теперь Настя так же ясно, как сейчас видела эти холмики, овраги и деревья, видела конец того, бетонно – стеклянного  мира. Чётко знала, как и когда рухнет Стена. По её нынешним меркам ждать оставалось совсем недолго.

А что не могла рассказать Черкашу… Так и не нужно ничего говорить. Достаточно дуновения ветра. Всё будет, как будет. И с ней. И с ним. С тем, кого она не переставала любить. Как и он её не перестанет. Если захочет. Потому что это – жизнь. Она — вечна.

© Мария Стародубцева                                                                                     06.02.2023