Город чаек.

Закончен сбор средств на издание книги

на площадке Planeta.ru

Вот имена тех моих любимых и близких и новых друзей, кто поддержал проект. Это:

1. Моя любимая и ещё очень молодая, хоть и старая школьная подруга Наташа С. Так же известная в широких кругах Новосибирского Академгородка как Наташа П. Спасибо тебе большое! С твоей лёгкой руки…
2. Мои любимые родители мама Роменская Елена Владиславовна (она же подвигла меня всё это затеять) и папа Роменский Евгений Игоревич. Спасибо вам за всё большое!
3. Мой любимый австралийский брат Роман Роменский, который с Planeto — й, как выяснилось, «на ты», и его жена Ольга Роменская. Обнимаю вас крепко!
4. Когда-то, на заре моей журналистики, начальник. А сейчас просто очень хороший человек Святослав Насташевский. НТН-4 и ты неразрывны для меня. Спасибо!
5. Наталья Завозненко, очень талантливый режиссёр и просто Человек, которого я уважаю и часто вспоминаю, хотя расстояние и разделило нас.Спасибо, Друг! Счастья тебе в любимом деле и в жизни.
6. Настя Зимина, ты просто говорила со мной, когда в моей жизни шёл перелом и изменила меня. Спасибо, Друг, ещё и за это. Я крепко обнимаю тебя. Гладкой тебе дороги в то будущее, о котором ты мечтаешь!
7. Наталья Лосева. Очень талантливый и достигший огромных в моём представлении высот Человек. Когда-то дала мне билет в новую жизнь. А сейчас дала мне веру в себя! Спасибо тебе, родная, за всё! Пусть Высшие силы хранят твою семью.
8. И Ника, которую я, к сожалению не знаю. Спасибо Вам большое, Неизвестный Человек. Пусть всё у Вас будет хорошо. Настолько хорошо, чтобы для вас самой это стало радостным удивлением!

Так же, обращайте внимание на Новости.
И читайте книгу «Город Чаек»:

Подписаться на обновления:

Спасибо всем тем,
Кто поддерживал мои крылья,
Когда меня охватывал страх
Взлететь выше.

Когда я смотрю в небо, я вижу чаек. Это так странно для большого, и очень далекого от моря города. Они кричат и мечутся в небе над домами. И, если закрыть глаза, получается представить, что ты не в бетонной коробке, в которой, кажется иногда, навсегда заперт. Заперт, как в тюрьме, проблемами и обязательствами, без шанса вырваться на волю. Получается представить, что стоишь на обрыве, на берегу огромного рассветного Океана. Тянется за горизонт бездонное космическое небо с редкими пурпурными перьями – облачками. В лицо дует ровный тёплый, с примесью пряности и морских водорослей ветер. И ты – свободен! А чайки всё так же мечутся вокруг и пронзительно зовут к себе, кружить высоко над искрящейся цветом розового золота рябью. И, если расправить руки, то можно взлететь вместе с ними, и камнем упасть в прохладную густую соленую воду. А потом, стряхивая брызги, подняться на волне теплого ветра вновь. И так – много, много раз.
Чайки в этом городе – странные существа. Они так похожи на людей. Они бывают взъерошены и суетны, или толсты и ленивы. Они всегда знают, где взять еду. Им неважно, завалявшийся это на помойке огрызок, или ещё живая крыса с какого-нибудь пустыря. Или кусок, отнятый у другой чайки, а порой и украденный у собак. Они, как и люди, кружат над городом, собирая съедобные ошметки, дерутся, ругаются и возвращаются к вечеру в общую колонию, в свои теплые гнезда, пропахшие уютным чаячьим запахом.
А может быть, они кружат в небе в поисках остатков людских душ, чтобы проводить их на Океан. Так же, как кружат по просторам жизни люди, неосознанно стремясь к остаткам чужого тепла. И, так и не находя – ведь живых светящихся душ так мало осталось в этом мире… А может, они сами – чьи-то души, так и не нашедшие себе здесь пристанища… Я не знаю. Но у меня есть одна история…

---

1. Последнее утро.

Человек шёл по узкой дворовой дорожке от подъезда к наземному переходу в промзону, чтобы попасть на скорую утреннюю электричку и думал. Мысли катились понуро, небольшими рывками, словно почерневшие листья, которые волокло вдоль умирающих газонов редкими порывами ветра.  Утро было промозглым и тёмным. Фонари отражались в мокром асфальте, пахло сырым перегноем, который со дня на день (а может быть и с часу на час)  должен был покрыть постоянный снег. Ему пока ещё было не так холодно – тело ещё сохраняло аромат дома и тёплой постели. И ему было не по себе. Не то, чтобы неприятно от влаги, пробиравшейся сквозь одежду… Просто неуютно, как будто что то должно было случиться.. не плохое, но нарушающее привычный ход вещей в непредсказуемую сторону. «Что ж такое? Может Лариса опять вчера запорола пакет документов, и свалила всё на несвоевременность распоряжения? В любом случае, у меня есть письмо с доказательством, что на этот раз всё сделано чётко. А потом, почему я должен выполнять несвойственные мне функции  и упреждать работу отдела прогнозирования?» Мысли крутились в голове, но прямого ответа не давали. Человек был ещё очень молод. Не настолько, чтобы быть простым Человеком – подчиненные на работе его уже звали шеф, а особо подобострастно настроенные даже босс. Если обобщить, карьера еще была вся впереди, место начальника отдела перспективного планирования — под копчиком, и пути развития в виде личных контактов с дочерью директора Головного офиса тоже были намечены. Короче, платформа имелась.  «И со здоровьем, вроде, всё в порядке. Может, вирус схватил. Межсезонье всё-таки. Нет. Пожалуй, нет». Странное возбужденно – тревожное чувство всё не отпускало.

Светофор перехода сквозь по-утреннему раздражённо скрежещущий рано поставленными шипами автомобильный поток был давно уже пройден. Река ярких отсветов в гладкой мокрой поверхности дорожного покрытия осталась позади, и теперь он шёл по тихой промзоне. Ранним утром здесь было хорошо, даже таинственно.  Ни одного человека. Нависающие над гравийкой кусты, отсекающие от прямого взгляда стены гаражей. А вот и дорожка вдоль промышленной одноколейки вправо. Там — деревянный мостик сквозь заросли через овражек с речушкой – ручейком, а там сотню метров от края платформы до будки кассы – и ты уже практически в теплой электричке. В Городе таких тихих платформ уже почти не осталось – везде поставили заборы и турникеты, вычистили пространство вокруг. Но здесь, на тихой окраине, работы так и не доделали, забор не достроили, и попасть в электричку можно было по-пацанячьи задорно и бесплатно. Касса стояла на усмотрение совести.

Он думал о том, что сегодня, в последний на неделе рабочий день, со скандальной хабалкой Ларисой уж точно разберется. И, наверное, после работы, всё-таки пригласит Регину из Головного офиса на вино или пиво в местной гриль-забегаловке. Пора уже было, они несколько раз ездили в командировки, часто попивали кофе, и нет, ничего такого ещё не было… Но как то странно было затягивать переход на более близкое знакомство для такой перспективной и красивой пары. Может быть, поэтому организм, выйдя из повиновения мозгу, так странно предвкушал что-то необычное? Но это же не повод для тревоги?

За мыслями Человек даже не заметил, как прошел поворот и вышел к озеру. Прямо по дороге, если не сворачивать к станции, к нему был узкий проход между гаражами через отогнутый лист забора. «Сколько сейчас? Семи еще нет? Да, обойду вдоль берега, минут десять есть у меня ещё». И он шагнул, слегка зацепившись штаниной об острый угол вздыбленного металла. Озеро было свинцовым и как будто слегка подмороженным. Почти идеальное, тяжелое  металлическое зеркало без намека на рябь, отражающее  черные изломанные пальцы – ветки, жадно цепляющиеся за  небо.

«Кажущаяся вязкость. Особенность воды, проходящей фазовый переход от жидкости ко льду при отсутствии ветра» — говорил Человек сам с собой– «Ничего, ничего. И мы с тобой совершим фазовый переход. От человека успешного, к человеку сверхуспешному. Нужно только немножко поднапрячься. Всё будет.. Даже лучше, чем хочется».

В этом месте он бывал пару раз – первый раз в рамках изучения окрестностей, а второй раз, когда они летом с другом  зачем-то поперлись сюда допивать пиво. Тем летом, в задыхающемся горелой хмарью Городе, даже пиво пить было практически невозможно. Сегодня, поздней осенью, здесь было как-то тихо и умиротворенно, будто Город оказался в сотне километров, да и людской поток отбросило куда-то туда же. Скользкая глинистая тропинка, предательски прикрытая опавшей листвой , вела по низкому и очень узкому – в одну стопу —  обрывчику вдоль воды. И он внимательно глядел вниз, под ноги, чтобы не поскользнуться и не вляпаться в жидкую кашу у кромки в своих новых туфлях из телячьей кожи. И так и не понял, как в его затылок мягко ударило что то, как ему показалось, огромное. Потом стало очень больно. Человек поскользнулся и вдруг странно поднялось и ударило в лицо лежащее в воде бревно.

---

2. Удачный день.

Чайка Карасик жил на помойке. Ну, то есть, скорее, он там ночевал. Жил он всё больше в небе и где придётся. Помойка стояла недалеко от Огромной Серой Ленты, по которой в обе стороны неслись яркие и шумные комки света. Иногда Карасику казалось, что где-то там, за горизонтом, есть бездонная чёрная яма, куда они все сваливаются. Исчезают из этого мира, проваливаясь в глубь земли, где к утру зарождается солнце. Иначе куда же девается столько огней? Кроме него, на помойке жили ещё сотни, тысячи других чаек. Чайка Карасик не умел считать, но это я рассказываю вам за него — так он чувствовал. Все они каждый день пересекали эту Серую Ленту и летели в Человечьи Скалы. В принципе, еда водилась и здесь, но там всегда её было намного больше. Человеки зачем-то сваливали еду в огромные кучи вперемешку с несъедобным.

Норма Уилсон (Norma Wilson) — американская художница родом из Ирландии. Психолог по образованию и удивительная мама для своей семьи, она изучала живопись; а во время поездок по Испании была очарована пасторальными пейзажами, которые часто присутствуют на её картинах.
Так же обожает рисовать портреты животных. На её картинах они все обладают удивительно ярким характером.
Согласитесь, Чайка прямо светится?!
Свои картины Норма продаёт в интернете. Стоят они недорого: от 100 долларов. И быстро быстро находят хозяев. Хотите узнать истинный характер своего питомца? Можете заказать его портрет. Кто знает, чья индивидуальность благодаря Норме окажется ярче?

«Зачем, если так неудобно есть?» — думал Карасик, всегда складывавший еду в небольшую специальную ямку. Там была ещё и вода. На помойке большой воды не было, только заросшее кустарником и травой мелкое болото, рядом с которым они все и жили.

В отличие от своих соседей – достаточно упитанных чаек, двое ближайших из которых были абсолютно скандальны, визгливы и непереносимы, а остальные просто плевали на всё, что существует вокруг, кроме того и тех, кого можно сожрать, он был маленьким и щуплым. Может быть потому, что недоедал – ведь и охотиться, и охранять гнездо  одному было неудобно. А практически всё, что он оставлял в гнезде, во время его отсутствия съедали другие. Он любил прилететь на Большое Водяное Окно. Окно было видно от Огромной Серой Ленты, недалеко от Человечьих Скал. И можно было подняться на большую высоту, прицелиться в серый и гладкий неровный овал и спикировать прямо туда. А там он нырял. Нырял вдоволь. Чайка Карасик знал, что это не принято среди племени чаек, но он очень любил разогнаться с высоты, заметить серебристых мальков у самой поверхности, и врезаться клювом в тугую воду прямо туда, в серебристую точку, а потом уйти в глубину и круто развернуться там, устремляясь наверх, к свету и воздуху. Ну, или без точек — мальков, просто врезаться. Поэтому, иногда у него просто была свежая еда, а иногда, под настроение, он катался на ветре и разбрасывал брызги в стороны, и потом довольный, отряхиваясь, летел дальше.  

И ещё, Чайка Карасик был совсем маленький не только по размеру, но и по возрасту. По чаячьим меркам, по крайней мере, он даже не был толком подростком. И он был совсем один. Знаете, что такое быть одному, среди огромной колонии чаек? Это значит, что ни одна чаячья душа не готова ни помочь тебе, ни выслушать тебя. Ну, и ещё – чайки очень не любят делиться. Они просто давали ему жить рядом, чтобы было безопасно спать. Карасик смутно помнил своих родителей. От Отца он помнил слова. А от Мамы – запах тепла. И ещё, она рассказывала ему про Океан. Она говорила, что на Океане жили все их чайки – прадедушки и прабабушки. Что Океан — он огромный, теплый, похожий на пушистое гнездо, и любит их. Что в нем можно нырять всегда и как угодно глубоко, а потом кататься на ветре и снова нырять. Что там всегда много рыбы, и она намного вкуснее, чем еда на помойке и в Скалах. И ещё, что там никогда не бывает холодно и всегда безопасно. Иногда, во сне, под крылом у Мамы, маленькому Чайке Карасику даже казалось, что он чувствует запах Океана, и он пахнет рыбой, и ещё чем-то незнакомым, свежим и очень свободным. Как то он спросил у Мамы: «Мам, если Океан такой добрый и хороший, почему же мы не живем на Океане? Как же так случилось?», и Мама ответила, что они потеряли его когда-то, давным-давно.  Так давно, что уже и не упомнить, как это было. Она рассказывала ему сказки. Про Океан, больших китов и высокие отвесные скалы, не такие, как человечьи. А специально для чаек. Так проходили их совместные ночи. А потом мама не вернулась в гнездо.

Чайка Карасик хорошо помнил эту ночь. Это была спокойная, тёплая летняя ночь, и, помнится, он сидел и смотрел на небо. И представлял, к какой звезде надо лететь, чтобы найти океан. «Знаешь, малыш, главное найти нужную звезду. Она должна быть известна именно тебе и только тебе. Другие могут даже и не знать о её существовании. Если ты узнаешь, что это за звезда и будешь лететь  к ней долго-долго, рано или поздно ты услышишь под собой шум Океана» — говорила Мама, «Главное – даже когда ты не можешь лететь, не терять ее из виду. И верить. И тогда, обязательно найдутся силы, и ты обязательно долетишь. Рано или поздно, ты справишься».  Он сидел и мечтал до рассвета, и когда вдруг звезды перестало быть видно, он понял, что обычно встречал это время с Мамой. А её всё не было. И Чайка Карасик стал жить один. Да.. В ту ночь, и во все последующие ночи было очень тепло. А визгливые соседи, ссорясь, часто кидались огрызками еды. Они, похоже, не очень-то ценили то, что у них есть. Но это было к лучшему. Карасик ценил даже это. Может быть, потому он и выжил.

В тот день, когда перевернулась жизнь, Чайка Карасик снова скучал по Маме. Как, впрочем, и всегда. Только теперь это было как бы фоном – он говорил с ней во сне и знал, что она, скорее всего, улетела искать Океан, и когда найдет – обязательно вернется за ним и позовет его с собой. Но, теперь он был взрослым, и должен был заботиться о себе сам.  Поэтому с утра он собрался лететь через Огромную Серую Ленту за едой. Было холодно, он начал замерзать по ночам, а еды на помойке рядом почему-то с каждым годом становилось всё меньше. Когда он пересек Ленту, он решил пролететь над Прямым Длинным Ущельем. Ущелье было голубое и красивое с утра, по краям высились огромные, почти до высоты его полёта, Человечьи Скалы, а конец его терялся в дымке вдали. Внизу ползли маленькие фигурки человеков и иногда других животных, и наблюдать за их медленным шевелением с высоты было очень забавно. Ущелье он выбрал по простой причине –  можно было хорошо разогнаться на воздушной реке и быстро попасть в самое сердце Скального города. А там, в конце, за дымкой и сходящимися вдали пиками, стремительно режущий воздушный поток Карасик будто бы слышал шум прибоя. Ну, по крайней мере, так он представлял. Так было веселее лететь.

 Он не сразу понял, что произошло, когда он приземлился в одну из точек, где обычно собирал еду. Точки у каждой чайки свои, ими делятся только с близкими друзьями. А близких друзей  у Чайки Карасика не было. Здесь обитало много человеков, но они ходили с другой стороны скалы, на эту же сторону заходили редко. Иногда здесь водились и собаки, но обычно это не было проблемой – они рылись вокруг высокого зеленого забора, ограничивающего кучу, и никогда не пытались залезть наверх. Он как всегда раскидывал какую-то несъедобную дрянь, пытаясь забраться поглубже, и найти там что-нибудь подобающее, как вдруг увидел кусок. Нет, Кусок! Это был большой кусок мяса, темно — красный и большой – такой, что Карасик даже начал думать, как же он утащит его один. Такого хватит надолго, особенно, если не оставлять его в гнезде, а спрятать куда-нибудь подальше от колонии. «Такой удачный день…», думал он, тяжело поднимаясь чуть выше, чтобы дотянуться до Куска. «Ну, ещё чуть», и вытянув до боли шею, он почти схватил его. Ему казалось, он даже почувствовал вкус еды, когда вдруг понял, что его лапка провалилась, и он не может вытащить её как бы ни пытался. 

---

3. Самая тёмная ночь.

Силки. Их часто ставят люди на птиц на помойках: маленькие люди из озорства, или большие люди, которым, наверное, по каким – то причинам не хватает еды в набитом едой Скальном Городе. Силки всегда подстерегают тебя там, где, как кажется, лежит самый вкусный, самый доступный кусок. И они были второй угрозой на помойке после животных. Чайка Карасик слышал о них из бесед соседей. Якобы, вчера Пятнушка с дальнего края пропала, и виной тому силки. Иногда пропадали и другие чайки, и он точно знал, что их потом никто не искал. Никогда. А чаячья колония, как ни в чём не бывало, продолжала жить своей жизнью.

Он никогда не думал, что это бывает вот так. Так просто. Так просто и глупо. Он дернул лапку ещё. И ещё. И она стала вытягиваться, и он почти подумал, что он ошибся, и сейчас взлетит. Но в этот миг что-то узкой щемящей болью врезалось в ногу. Нужно попробовать снять, подумал он и попытался поддеть прозрачную петлю клювом. Но она не порвалась, и даже не потянулась, а боль становилась такой, что Карасик начал тихо пищать от непереносимости. Он тянул и тянул, пока не обессилел. Сколько – он не понял сам.

Стемнело, с неба начали падать редкие снежинки. Ногу он уже почти не чувствовал. Неловко вывернутая наружу она скорее даже не болела, а тупо ныла. Но встать он не мог, и лежал, максимально перенеся опору на крылья, распластанные  по подмерзшему мусору. Чайка Карасик посмотрел на небо. По темному фону ползла низкая серо-белая масса, а снег как будто вылетал из одной точки, веером расширяясь и оседая на крыльях и лапах тонкой перинкой.

— Почему он не тает?.. — подумал Карасик.

Становилось холодно. И очень одиноко. Сил совсем не было, и он тихонько заплакал от отчаяния. Он трясся, и даже не понимал, от холода, или от своих маленьких невидимых чаячьих слёз.

-Мам, ну почему так глупо… Ты же обещала вернуться и показать мне Океан. А теперь, вдруг  ты придешь, и не найдешь меня. Я так боюсь. Я не хочу навсегда остаться здесь. Я не хочу умереть здесь, где угодно, но прошу, только не здесь. Пожалуйста!

Он никогда ещё так сильно не боялся умирать и что никогда не увидит Его, обещанного Океана. Он ведь должен, должен был туда попасть. Потом он начал засыпать, и услышал запах и голос Мамы.  Она говорила:

— Милый, ты же знаешь, что нужно просто потерпеть. Ищи звезду. Верь. И я верю в тебя. Я тебе обещаю, силы найдутся.

А потом стало тепло, и он понял, что это конец. И этот конец, наверное, и есть погружение в Океан. Ведь так хорошо может быть только там, где Дом…

Знаете, Жизнь, как и Смерть – очень непредсказуемые особы. И у того, кто ими распоряжается, очень своеобразное представление о логике. Иногда кажется, что ты живешь на всю катушку, и всё, что принадлежит тебе по праву, уже  у тебя во рту. Но вдруг один краткий миг рушит все твои планы и надежды. И ты понимаешь, что ты – всего лишь маленькая чайка, Чайка Карасик в огромном, огромном тёмном снежном небе, у которого нет ни низа, ни верха. И ты падаешь в это небо отчаяния, когда вдруг начинаешь видеть слабое свечение… И тебе кажется, что это – проход, и вот, сейчас ты выберешься… И ты даже можешь воспрянуть духом. Но это – всего лишь следующая яма, ещё страшнее и глубже. А иногда ты уже чувствуешь, что это – конец. И даже хочешь его, чтобы всё это прекратить. Ведь, порой, даже Смерть кажется не самым неприятным товарищем. И вдруг, тебя выкидывает на волю, на такую яркую, голубую и прекрасную высоту, что от собственного парения у тебя захватывает дух…

Наш Карасик, конечно же, не думал об этом. Ему было покойно в кромешной темноте. Когда внезапно над ухом (у чаек нет ушей, но они всё же есть) он услышал глухое урчание.  Возможно, ближе к утру в безлюдном дворе местной столовой на кучу помоев всё–таки забралась собака или кошка. И проснувшаяся часть Карасика вдруг сжалась от ужаса, что сейчас ему придется пережить пусть последнюю, но самую ужасную боль. Он слабо трепыхнулся, но что-то дернуло  его сильно, как будто волна самого свирепого урагана. Сначала за крыло, а потом за всё тельце и потащило. Волна ужаса накатывала всё больше. Карасик открыл глаза и сначала увидел два огромных щелевидных зрачка, как ему показалось, состоящих из абсолютного, глубокого мрака. В его перья, которые он так привык расправлять и вычесывать по утрам, врезалось что-то, похожее на заостренные ребра огромной мертвой рыбы, и он понимал, что это что-то жуткое и чужое. Эта смерть была страшнее, и он поднял взгляд, стараясь не смотреть. И вдруг увидел её. Он как-то сразу понял, что это была Звезда. Она была яркая, не такая как все, и почему-то очень большая. И он начал рваться. Рваться из последних сил, как он не рвался никогда, борясь и лапами, и крыльями и клювом. И закричал так пронзительно и страшно, как никогда не кричал до этого.

Возможно, тот, кто пытался легко съесть обессилевшего Карасика, каким-то образом выдернул или порвал основу силка. Иногда понимание того, что бывает смерть страшнее, чем та, которую ты себе придумал сам, придает неведомо откуда взявшихся сил. А враг оказался не готов к такой прыти от только что, казалось бы, мертвой птицы. Но нашему малышу удалось вырваться, и он полетел. Он на самом деле видел звезду и летел к ней. Хотя, может быть, его угасающему сознанию это просто казалось. Он не видел, что там внизу, но понимал, что если будет лететь на звезду, то доберется до колонии, до дома, и, возможно, сможет отлежаться. Схватывало дыхание, воздушные ямы сбивали вниз, как вдруг запахло водой, и он увидел отблеск водяного зеркала. Его Большого Водяного Окна.

— Сейчас. — Подумал он. — Ещё чуть-чуть, главное держать крыло.

Как вдруг небо перевернулось, Водяное Окно оказалось вверху, стало стремительно расширяться и охватило его со всех сторон. А потом последовал мягкий удар.

---

4. Встреча.

Человек открыл глаза. Он лежал в воде почти наполовину тела, а сверху всё, что было на нем одето: и новые, телячьей кожи, ботинки, и лоснящиеся английские брюки от дорогого костюма — всё было по пояс залито жидкой грязью. Для того, чтобы увидеть это, потребовалось поднять голову, в которой адскими разрядами стреляла боль.

Но было ещё кое – что более шокирующее, чем этот вид сверху. Наполовину в воде, наполовину на  ноге лежала плоская кучка, похожая на большой комок тряпья или шерсти. Кучка была страшная, грязно – серая, с красными прожилками. Кое-как, поскальзываясь, он присел и пригляделся. Это была чайка. Неестественно подвернутые крылья сливались с окружающей грязью, и единственное, что резко выделялось в этой массе – были блестящие, огромные чёрные глаза. Человеку показалось, что из одного из них скатилась слеза.

«Чайки… Они же не могут плакать…», подумал Человек. Незнакомое острое чувство кольнуло внутри. Он посмотрел на измазанные илом руки, и поднял из воды маленький, намного меньше, чем тельце обычной чайки, комок перьев. Комок вдруг дернулся, начал моргать глазами и жадно хватать воздух клювом. «Живой!» — вспыхнуло внутри. А потом он вдруг вспомнил, как дед в деревне в детстве ловил маленьких карасей и выбрасывал их, еще живых и бьющихся на траву. Птица действительно была похожа на мелкую лупоглазую рыбёху, выкинутую на берег.

«Вот потрепало бедолагу, даже не сопротивляется», — Человек аккуратно сложил слегка подергивающейся птице крылья, снял с себя практически новую куртку, завернул маленький сверток, и так, капая грязью, не смотря по сторонам, пошел по тропинке обратно.

На пол в коридоре натекла огромная лужа – «Ох, убьёт меня  Муслима», подумал он, и полез в шкаф.  Муслима убиралась в квартире по понедельникам и пятницам, когда он уходил на работу. В шкафу, под портпледами с какой-то верхней одеждой, столбиками стояли коробки с обувью. Он дернул первую попавшуюся – стопка со стуком разлетелась по полу – и вытряхнул содержимое. Схватив попавшуюся под руку домашнюю фланелевую клетчатую рубашку он, не разуваясь, пошел в душ. Слегка ополоснутый теплой струей, Карасик стал выглядеть не сильно лучше, но уже настолько чистым, чтобы отличить раздвоенный чёрный хвост, белые перья и яркие окантовки крыльев. Знобило. «Какой странный. На чайку-то нормальную не похож. Сейчас переоденусь, и к ветеринару», подумал Человек.  Рубашку в коробку – и временная переноска для Карасика была готова. И, хотя сегодня наш Чайка Карасик видел сразу целых две смерти, видно Небу не суждено  было забрать его именно в этот день.

У ветеринара прошло, как в тумане. Пара уколов и шина – перелом крыла. Видать, ударился о провода: над озером проходила линия электропередач. Будет жить, летать сможет, но не сразу. Человек принес коробку с лежащей в ней чайкой домой и поставил на лоджию. Стало совсем нехорошо: знобило всё сильнее, голова кружилась так, что по дороге к дивану пришлось опираться на косяки. А потом мир стал размытым и куда – то исчез.

---

5. Потеря контроля.

Чудеса – это совсем не то, чем они нам кажутся. Мы считаем, что чудо – это то, что вдруг придет, разом изменит нашу жизнь и пустит в неё свет. Но иногда чудо приходит к нам в виде тьмы.  Мы проживаем самые страшные моменты своей жизни, ненавидя судьбу, но выходим из этой тьмы в новую реальность, такую, какой она никогда не стала бы раньше. Что-то щелкает и меняется в нас и окружающем нас мире. И осознать это мы можем только потом. И никогда не можем пригласить к себе чудо, заранее зная, в каком обличье оно придет.

Чайка Карасик открыл глаза. Сильно болели нога и крыло, за которое вчера – вчера ли? – тянула смерть. Он лежал в гнезде, не в своем. Было непривычно тепло. Он оглянулся, насколько позволяли высокие стенки. Человечья скала. Он находился на её уступе, а вокруг было то прозрачное, чем часто отблескивали эти  уступы при взгляде сверху. Он высунулся и клюнул для проверки. Сначала в одну, потом в другую сторону. Клюв звонко стукнул о поверхность. Она была твердой.  Мир был покрыт белым покрывалом снега, и было очень свежо и светло. Он обрадовался этому свету так, что глаза стали мокрыми и тихо засмеялся. Но, что то заставило его просмотреть в другую сторону. Там, в темной глубине лежал Человек. Силуэт головы, руки, бесформенным продолговатым комом лежащее гигантское уродливое туловище. Карасик прислушался к себе — чувства опасности не было. Скорее, любопытство. Смутное воспоминание о давешнем ужасе, сильном ударе и огромных теплых ладонях и наступившем потом облегчении успокаивало. Человек лежал абсолютно без движения.  Это было очень непохоже на всё, что Карасик знал об этих животных.

Человек заболел. Заболел очень сильно. Так, как ему давно уже не приходилось. Разве что в раннем детстве, когда от воспаления лёгких он впадал в забытьё и бредил, а мама насильно впихивала ему сильно пахнущий тряпочной курицей и лаврушкой бульон.  Потом приходил доктор и ставил уколы. Уколов он боялся так, что стонал до, а не в момент колющей боли, которая сама по себе оказывалась не такой уж и сильной.

Думать почти не было возможности. Помнил только, что просыпался, а потом снова падал в забытьё и ему снился один и тот же сон. Как будто он идет по тропинке среди раскалённых скал и очень, просто невозможно, хочется пить.   И вдруг, между скалами он видит огромную, свежую и яркую водяную гладь. И бежит к ней, ожидая прохлады. И залетая в её, понимает, что горячая ванная – и то холоднее. Обжигающая вода поднимается по ногам, к поясу и груди, и такой долгожданной прохлады всё нет, становится только хуже. И он выходит на раскаленный песок и продолжает свой путь снова. Между скалами вдруг возникает вышка линии электропередач, потом ещё одна… Потом показывается забор, затем дома. И океана уже нет. Просто жара и раскаленный пустынный город кругом. Из окон на него смотрят, наблюдая за каждым движением, тысячи злых, невидимых глаз. А в небе, прохладном небе над головой кружит и тоскливым голосом кричит чайка. Словно зовет с собой. Откуда она взялась?

Прошло время, и избитому мозгу пришлось заняться явью. Он помнил, что Муслима, вроде, была. Спросила, кажется, не надо ли чего… Он что то бормотал. Звонили с работы. Секретарша шефа, затем сам шеф Головного Офиса:

«В своем ли он уме? Надо срочно доделывать пакет, клиент недоволен сроками. Сможет ли он подъехать сегодня к обеду? Нет?» И короткие гудки. Возможность снова отключиться и закрыть глаза. Он бы лежал в этом жарком сумрачном мареве долго. Неделю. А лучше месяц.

-Я утратил контроль, — подумал он. — Я совсем утратил контроль, чёрт, это плохо. Нужно срочно что-то делать.

И вдруг многочисленными иголками во всё тело и особенно в корни волос опять вонзился визг телефонного звонка.

— Эй, Альгод, ты там как?  Говорят, помер? — Лариса. В своей вечной хабалисто-наглой  манере. Ох уж эта барахолочная торговка постперестроечных времён. Только, почему-то, не с напрашивающимся лихо витым коротким бараном на голове, а с пучками пего – рыжих волос, свисающих с головы в невообразимом крысино-хвостатом порядке.  Он живо представил, как Лариса сидит в рабочем кресле около своих горшков с мясистыми  искривленными стеблями, отгороженная от остального кабинета этажеркой с прошлогодними буклетами и пыльными папками, и в синюю плоскую ленточку сгрызает колпачок одноразовой прозрачной ручки. Зрелище было неприятным, особенно после обеда. Она считала себя равной ему, и всегда звала его только по фамилии. Или псевдоуважительно: «Альгодыч». А иногда ещё уменьшительно – жалостливо: «Альгодушка». От последнего варианта отдавало презрением, и это дико бесило. Как собачья кличка, или как ребенка зовут. Или глубоко жалеемого и слабохарактерного мужа.  Вообще с такой фамилией жить было не очень: если того не требовала субординация, имя-отчество вообще никто не запоминал. Если уж себе не врать. Так повелось со школы.

— Привет. Слушай, со мной что-то не то. Как там вчера, проект сдали? — Свои слова он слышал издалека, будто их говорил другой человек.

— Альгод, ты чё, совсем там в запое? Тебя с выходных три дня уже нет. С головного звонили тебе уже с десяток раз. У них сроки летят. Ты давай там, приходи в себя. А то тебя так уволят. Задним числом. — Лариса со скрипом вбивала каждое слово в затылок, будто топор в подсохшее поленце. -Ты вообще это, как там? Точно не пил? Может тебе надо чего? Температура есть? Там в головном говорят, ты им что-то там про чайку задвигал, что ты двинулся или пьян. Ты скажи, может быть, чем помочь могу? Я тут тебя чуть подстраховала, основные издержки заранее просчитала, знала, что запросят. Но долго я тебя страховать не смогу.

Последний пассаж удивил Человека. От кого от кого, а от Ларисы… «Подстраховала? Надо же! Сердобольность и тупая упёртость в одном флаконе. Чудеса… Вернее, гоблины и их будни. Век живи – век удивляйся!», подумал он. И жарким всполохом из проясняющегося тумана в голове всплыл кусок диалога с секретаршей шефа, в котором он действительно говорил, что у него дома чайка и она голодная. Это было три дня назад?! «Боже. Они же мне сейчас пришьют распятых белок и сушеную воронятину». Он ужаснулся. Сама мысль о том, что его будут обсуждать в офисе, и какими могут быть интонации, подняла дыбом слегка отросшую щетину на загривке.

-Спасибо, Лариса, ничего не надо пока. Я болел очень.  Сейчас, вроде, получше. — В голосе того, кто говорил за него из глухого ящика, послышалась  даже легкая, неприсущая ему до того благодарность. — Я постараюсь выйти. В офисе всех глуши. Объявлюсь.

Он повесил трубку и задумался. Стало реально страшно. «Я здесь уже три … Нет, была же пятница. Шесть дней. И кроме Ларисы никто меня страховать не будет.» То, что он вполне мог умереть в закрытой квартире от воспаления лёгких, или лихорадки, и его бы даже не сразу нашли, казалось самым маленьким злом по сравнению с тем, как его будет прессовать руководство. И уж точно меньшим, чем то, как прямо в данный момент сыплется его расчёт на Регину и скорый перевод с повышением.

«Я теряю контроль. Это плохо» — одна и та же фраза, заев, крутилась старым патефоном. И на её фоне много других – от надменного грудного рокотания Регины до скрипучего хихиканья последней офисной инфузории. Словно за одним раскатистым оперным басом, фоном лопотало на разные голоса сразу человек двести писклявых китайцев.

Потом с головой стало чуть легче. И в ней возникло тихое, тоненькое, но отчетливое: «Я хочу есть. Я очень хочу есть. Пожалуйста».

«Всё. Хана» — чувство страха стало медленно переходить в безысходность – «Я брежу, или совсем колпаком поехал. А может быть, всё не так плохо, и я разговариваю с собственным желудком? Что-то он молод, судя по голосу».

Безысходность начала переходить в мрачное веселье. Ну что – ж нужно попробовать встать. Встать удалось с трудом. И финалом многоступенчатого и некогда простого действия стал взгляд на лоджию. Так и есть. Сквозь оконное стекло на него осмысленными глазами смотрела живая чайка.  Та самая. И глаза у неё были грустные и укоризненные, что ли.. А он думал, ему это всё примерещилось.

«Дожились. Говорящая чайка — рахит и будущий сумасшедший бомж. Отличная пара». Теперь в сознании воедино собралась вся история: и с неудачным обходом через озеро, будь оно неладно, и с внезапно свалившейся на голову чайкой, и с агрессивным поленом и с последующим ознобом.

«Я есть хочу. Очень. Пожалуйста» снова повторилось в голове. Чайка так же смотрела на Человека, иногда моргая, но абсолютно спокойно и не двигаясь. «Как Будда на Жириновского», неожиданно пришло в голову сравнение. «Нужно где то добыть тебе поесть. Интересно, чем кормят чаек? Килька в банке подойдёт? Или шпроты? Хотя нет… Шпрот у меня нет. И как тебя назвать? Страшный ведь, грязный — прям парафин. Вот, Парафином и будешь. А пока пойдем, добудем тебе и себе еды».

Поход в магазин. Ох уж этот поход в магазин. Такой, какой бывает в самых сложных жизненных ситуациях, когда точно знаешь, что после магазина станет легче. Жены со срочно заказанным в самую вьюгу и мороз репчатым луком или консервированным горошком у него, слава Богу, не было. А с Региной они как-нибудь обошлись бы и без оного, магазинного пищевого ширпотреба, который едят только те, кто на Новый год не видит себя выше края тазика, набитого оливье.

Но тем не менее, до магазина приходилось доходить. А иногда и практически доползать. Да, и это был тот самый случай. «Мороженая мойва ведь там есть? И самому что-то надо». С этими мыслями он на подгибающихся ногах поплелся на мерзлую улицу. Спасало лишь то, что от улегшегося – таки постоянным покровом снега было светло, а от этого не так тошно.

С улицей было что-то не так. Не с ним на улице, а именно с ней самой. Он долго пытался понять как, но у подъезда стало светлее. Потом догадался: Дерево! Дерево, которое росло около подъезда, стало будто меньше. То есть, раньше ему казалось, что здесь рос старый разросшийся ясенелистный клён. Обычный древесный городской сорняк, он был здесь, сколько Человек себя помнил. Его ветки, всё разрастаясь, год от года все больше заслоняли небо над подъездом и окнами квартир первого этажа. А на деле, здесь росла… Он подошел поближе. Мерзлые маленькие яблочки свисали с верхних веток. «Яблоня! Это же яблоня. Вот ведь мозги мне как выбило… Ладно, я тут с чайкой разговаривал. Может, и про дерево что попутал».

У магазина, в отличие от подъезда, всё было, как всегда. Лужа перед входом, которую он привычно обошел по бордюрчику витрины. Несколько мужиков в спецодежде с блестящими глазами, которые вышли, и бодро удалились в сторону промзоны, довольно позвякивая беленькими пакетиками с красным логотипом. В предбаннике, прямо у выхода горячей теплозавесы, стоял Мёбиус. Он стоял здесь практически всегда, и его никто никогда, как ни странно, не гнал. Маленький, ссутуленный и абсолютно седой, он смущенно улыбался каждому входящему покупателю и благодарно кивал головой, собирая мелочь в грязную ладошку. Выражение лица его почти всегда было расстроенным. Будто он каждый раз ожидал, что сегодня в магазин зайдет Дед Мороз, или Английская королева. А этого почему-то не случилось, праздник откладывался и снова нужно было ждать, и так уже не в первый день. Всё точно знали, что Мёбиус живет в соседнем доме и собирает на бутылку. Вот, только, может пил он сугубо в одиночестве — а ни с друзьями, ни с женщинами он замечен не был ни разу, а может, удивительным образом навострился корректировать своё поведение, а пьяным его никто, никогда в жизни ни разу не видел. По крайней мере, Человек не видел – об этом он и подумал сейчас.

— О, скрижаль тебе в постель, Альгод! — Негромко обрадовался Мёбиус, и поднял глаза из-под висящей со всех сторон шевелюры. — Давно не виделись. Есть копеечка?

При встрече Мёбиус всегда искренне радовался людям, и у него это даже получалось вполне естественно. -Что-то ты плохо выглядишь. Работу, что-ль, прогуливаешь?

— Слушай, да тут у меня всё к чёрту кубарем покатилось» — Человек остановился, отсчитывая на ладошке серебряную мелочь и пару десятничков. В глазах плыло, наверное, не меньше, чем у самого Мёбиуса с утра пораньше. — Сам не понимаю, что происходит. На работе аврал, а я вот…

 Он замолчал, боясь вслух озвучить реальное положение дел.

— Ааа. Значит, трезвый. Теперь вижу. Боишься ты. Значит, с душой своей ты встретился. С реальностью, настоящей, а не той, что ты себе напридумывал. А теперь боишься. — Мёбиус вдруг опечалился, опустил глаза и слегка подвигал поникшими уголками губ. — Боишься то, в принципе, правильно. Да только реальность-то, она штука неотвратимая. Её бояться бессмысленно, в ней жить учиться надо. Принимать учиться. Туда – ль ещё заведет. Это ж, как в сказке. Чем дальше, тем страшнее. Ладно, ты давай, живи, радуйся! А за копеечку спасибо.

Мёбиус так же неожиданно снова повеселел и ткнул Человека в бок. Глаза на мгновение уставились неподвижно, стали серьезными, и странный для старика-алкаша стальной серый взгляд впился прямо в мозг. В спину как будто дунуло холодным сквозняком, даже свист послышался. Пахнуло неживым. И тут всё прошло, лишь мурашки остались щекотать затылок.

«Странный он, какой-то. Наверное, совсем двинулся от одиночества, да от делирия», подумал Человек. «Кстати. Почему его Мёбиусом – то зовут? Фамилия, что ли такая? Сколько знаю, всё Мёбиус да Мёбиус, а откуда..» — мысль повисла в пустоте, и он пошел в светящееся мертвенным неоновым светом нутро магазина.

 В магазине он взял мойвы и ещё какой-то ерунды, основным гастрономическим ядром которой служил пакет пельменей. Завтра, как хочешь, нужно было на работу. «А то ведь, правда, уволят задним числом. Если их не контролировать-то» — страх снова кольнул в грудину ледяным шилом. Да, кстати, как то удивительно свежо сегодня, и небо высокое», — и Человек вдохнул полной грудью неожиданно плотный и вкусный воздух. «Хм, странно… Давно такого свежего воздуха не было», — и, ещё раз оглянувшись на невесть откуда взявшуюся яблоню,  шагнул в тёмный подъезд.

---

6. Недоступная свобода.

На это утро Карасик, впервые за долгое время, проснулся сытым. Небольшие рыбёшки, которых вчера дал Человек, обладали странным вкусом, но оказались вполне съедобными: «Где он их поймал, ведь не в местной же воде? Здесь таких нет». Там, где вчера спал его гигантский спаситель, было пусто. Прозрачный камень проёма в человечье жилище позволял увидеть это. В другой стороне светилось серым перламутром небо. А в нем высоко над скалой, кружили сородичи, пронзительно перекликаясь. Их голоса были так далеки, доносясь только эхом. И Карасику, до острой рези в маленькой груди захотелось к ним: накручивать круги над городом там, высоко, куда обычным животным, особенно двуногим, никогда не дотянуться. Он дернул крылом. На него сверху было прикреплено нечто жесткое и очень неудобное. Прикреплено крепко – попыткам содрать оно не поддавалось, да и слишком было больно. «Как же мне быть. Попробую ползком». Да, Чайка Карасик был любопытной чайкой. Наверное, в этом и крылась причина всех его бед. Впрочем, как, возможно покажет будущее, и многих его радостей. Ну, да будущее ещё не случилось. А прошлое мы, обычно незаслуженно, помним в деталях. Причём, зачастую, лишь в той его части, которая принесла нам неприятности. Чем сильнее неприятности – тем отчетливее мы их помним . И чем более выстрадано счастье, тем быстрее оно приедается нам за требованиями чего-то более нового. Такова природа любого животного.  Неуклюже трепыхаясь, и подгребая одним крылом, Карасик перевалился через край подаренного ему временного гнезда.

Тьфу, чёрт, ой! – если бы Карасик умел разговаривать, он бы сказал именно это. Пороги, стул, высокий стеклянный сосуд – по дороге в комнату ему подвернулось столько всего, что и без сломанного крыла объем произведенных разрушений вряд ли бы уменьшился.

Как бы вам описать человечье жилище глазами обычной, не очень эрудированной чайки? Да, пожалуй, никак. Мы ведь считаем, что чайки редко мыслят конкретными понятиями. Скорее, чувство, впечатление – вот то, что окутало Карасика при проникновении в человечье жилище. Мертвый запах – ни запаха пищи, ни запаха тела, присущего любым жилищам живых существ. Гладкие поверхности, которых не встречалось в природе. От себя добавлю, что ни фотографий близких, ничего, что напоминало бы, что у человека они есть, Чайка не увидел. Пронзительной, неизбывной тоской пахло от всего этого. Мы же можем называть это странное чувство запахом? Запахом теплого места, который отсутствовал у этого правильного безлюдного пространства. Запахом уюта.  Особым запахом сердечного гостеприимства, которое могут создать только живые существа своей любовью и внутренним теплом. И в физическом, и в душевном  —  во всех смыслах. Сердечного гостеприимства, которое появляется в гнезде ли, в пещере или в двухкомнатной квартире на пятом этаже шестнадцатиэтажного дома, при наличии там любви. Так вот, в этом месте пахло чем-то совсем другим. Холодным и пустым.

«Он один. Так же, как и я», — подумал Чайка. «Он, наверное, несчастен». Наивность и доброта, позволяющие сочувствовать тем, кто похож на тебя в своем несчастье, просто так, по умолчанию. Это качества, которые ещё не успели завянуть и погибнуть в нашем малыше под давлением жизненного опыта. И тут внимание Карасика привлекла ещё одна вещь. На стене в полный рост, от пола до потолка он увидел огромное, синее пространство с розово – золотым небом над ним. «Это не может быть ничто другое. Это, как Мама говорила! Это Океан!». Он побежал, неловко опираясь попеременно то на крыло то на ногу. Со стороны это, наверное, смотрелось даже смешно. Но, никто не смеялся бы, если бы знал, что сейчас внутри у маленькой чайки. Он бежал со всех сил. И туго воткнулся в холодную безжизненную поверхность. Ударил в нее головой. Раз, второй, третий. Прежде, чем понял, что это – не настоящее. Иллюзия. Их много в нашей человеческой жизни, мы постоянно окружены ими и не замечаем – они устраивают нас и делают нашу жизнь не такой пресной и однообразной. Чайке это было не очень доступно. У них-то, у чаек, большинство явлений и вещей иллюзиями не является… Карасик всё понял.

Болезненное разочарование в секунды сменилось таким же болезненным воодушевлением: «Этот Человек видел его! Он существует! Океан! И эти вкусные рыбы! Вот, где он их взял. Мне нужно, срочно нужно рассказать!».

Океан выглядел таким настоящим, и так звал.. Карасик пополз обратно, на балкон. «Подпрыгнуть одной ногой! Нет, не так. Ещё. Сейчас, ещё сильнее». И вот, он уже оказался на краю уступа, не обращая внимания на боль.   

Кто-то пронзительно закричал вверху. Он поднял голову: над домом кружил Гррум. Чайка с самого центра помойки, молодая, из большого выводка, отцом – родоначальником которого был один из самых крупных чаек колонии. Выводок всегда держался вместе: они и охотились вместе, и попеременно охраняли добычу, и даже побили и прогнали из колонии, говорят, пару всклокоченных  чаек-одиночек, которые пытались что-то украсть у клана Гррумов. А уж побитых ворон, ворующих снедь или, помилуй Небо, птенцов из гнезда, за ними числилось немерено. Впору было ставить частокол из хвостовых облезлых серых перьев.

Эй, Карасик! — Гррум спланировал и уселся на небольшое строение, чуть  поодаль от Скалы, что было достаточной смелостью для обычной чайки. Известно ведь, чайки не любят стесненных враждебных пространств . — Ты что там делаешь?

Глаза у Гррума округлились от удивления так, что он стал похож на квакающую жабу.

— Да понимаешь, Гррум… Я пока здесь…  — Карасик задумался, что бы соврать, да у него не вышло сразу ничего придумать. — Я здесь ночевал. Мне бы лететь. Я океан видел, я знаю теперь, что он есть!

Карасик балансировал на краю открытой лоджии, пытаясь поднять крыло.

— У Человека? Ночевал? Ну ты даешь? Это всё из-за этой дури твоей океанической. Той, что твоя бедная мама всем рассказывала. Ты, Карась, видно совсем сварился! С людьми дружить. Опасно же! Прыгай, давай!

— Гррум, тебе придется меня подстраховать! Я того.. Не очень летать могу. Если что не так пойдет, поможешь, ладно?

Карасик забалансировал ещё сильнее, перевалился через перила и мешком сверзился в начинающую сгущаться послеобеденную мглу. Спланировать удалось чуть – здоровым крылом. Тогда как больное, с твердой нашлепкой на нем, камнем тянуло вниз. Твердый асфальт жестко стукнул в грудь и в бок. «Почти получилось. Почти, да не совсем»,  — задыхаясь, Карасик пополз под первый попавшийся куст. Вообще, если бы не ветки кустов и мусор под окнами многоэтажки, он мог бы сломать себе второе крыло, или даже шею. Но, поскольку этого не произошло, жизнь продолжалась.

— Ну, ты и увалень! — Захохотал сверху упитанный Гррум. — Давай, подсоблю!

Надо отдать должное Гррумовой смелости – он не ушел, а приземлился и начал пытаться помочь Карасику подняться. Раз за разом он пытался приподнять то крыло Карасика, то его самого. Но никакие трепыхания к результату не привели – было очевидно: летать Карасик не может.

Сверху донеслось глухое карканье. Вороны. Они были ещё одними врагами чаек. Только с чаячьего края помойки они были изгнаны почти целиком. А вот частокол Человечьих скал был их вотчиной. И если здоровой и упитанной чайке они угрозы не представляли – ни по весу, ни по скорости, то для больной птицы, вороны, особенно в банде, были смертельной опасностью.

— Карась, забейся в угол, сиди здесь. А я кого–нибудь приведу. — Гррум опасливо посмотрел наверх и оттолкнулся от земли. — Держись, я постараюсь быстро.

И Чайка Карасик снова остался один. С тем лишь отличием, что теперь он был сытым и незамерзшим. «Протяну», — подумал он. «Сейчас, залезу вот сюда, под дерево, и протяну». Вокруг  быстро сгущались сумерки, в это время года здесь всегда было так. Вдруг, он услышал утробное булькающее карканье сзади над собой. Так близко, словно издающий этот звук был прямо здесь, на расстоянии вытянутого крыла.

Родным, и одновременно любимым городом для художницы Lindsey Kustusch (Линдси Кустуш) является Сан-Франциско. Художница — урбанистка одновременно мастерски рисует этюды из живой природы.
Кроме искусства у молодой художницы есть еще одно призвание – забота о животных. И хоть в итоге, между искусством и животными она все же выбрала первое, нельзя сказать, что Линдси забыла о братьях наших меньших. Помимо того, что она несколько лет работала в приютах для бездомных животных, звери часто появляются на ее полотнах и служат источником вдохновения.

 Он не хотел оборачиваться. Лучше было бы никогда не знать, что это утробно булькает там, сзади. Но обернуться было нужно. Хотя бы потому, что лучше, чтобы в сторону опасности был повернут клюв, чем затылок. Ворона была старая, гигантская и облезлая. Она сидела на нижней ветке дерева, под которым спрятался Чайка Карасик, и смотрела в упор. Видимо, уже давно – с момента беспомощной возни с Гррумом. Слезящийся мутный взгляд, направленный как бы мимо, и испещренный извилинами, подобно застывшей вулканической магме, огромный черный клюв. Который открылся и произнес:

— Чайка. Маленькая слабая чайка. И как ты думаешь, сколько ты здесь проживешь? — Звонкие согласные глухо рокотали, а шипящие были глухими и долгими, так, что это прррроживешшшь прозвучало, очень страшно.  — Ты главное, никуда не уходи. Пока не прилетят мои друзья.

И он, этот ворона – старик (среди чаек таких называли ещё трупоедами, так как на живую добычу такие практически не охотились) – скрипуче засмеялся: — Они прилетят, и забьют тебя до смерти. А я полакомлюсь остатками. Ты ведь не потерял во вкусе, лёжа здесь?

От смеха его голова заходила ходуном, вдвигаясь в клочковатые плечи и снова вытягиваясь вперед. От вороны явно и неприятно попахивало.

Чайке Карасику стало не по себе, озноб побежал по коже даже не от страха, а от омерзения. «И этот вот, облезлый и вонючий, будет меня есть этим шагреневым клювом? Нет, этого не будет. В крайнем случае, буду бить этой штукой на крыле.. А если их станет много? Тогда не отбиться. Нужно что – то ответить ему сейчас, отвлечь, не дать позвать остальных» — пришло интуитивное решение. 

— Уважаемый Ворона, я недавно здесь лежу. Я, вообще то вон оттуда. — И Чайка показал взглядом не уступ сверху.  -И я здесь абсолютно случайно, я просто живу у Человека, там наверху.

— У человека? Это интересно. — Ворона задумчиво поднял вверх мутно — поблескивающие глаза, — Так ты хочешь сказать, что ты живешь у человека? — он явно перестал насмехаться, а в голосе появились ледяные страшные ноты. — Чем ты можешь это доказать, маленький чайка?

Карасик понял, что реагировать нужно быстро: «Главное, чтобы он не успел понять, что я беспомощен».

— Вот, уважаемый Ворона, это дал мне он! — И Карасик вытащил вперед обездвиженное крыло. Неизвестный предмет, примотанный к нему, проглянул через сумрак ярко- белым пятном.

Ворона блеснул глазом, и снова уставился, но не Чайку, а как будто в точку рядом:

— Так всё-таки ты со скалы… Допустим. И ты даже можешь попасть обратно внутрь?

— Да, конечно, когда захочу!

На самом деле, Чайка Карасик очень хорошо понимал, что доведись вороне испытать его эту способность, это было бы последним испытанием в его жизни. Но ничего другого не оставалось. Ему нужно было выигрывать время, во что бы то ни стало, ведь Гррум всё-таки мог вернуться с подмогой. Или, не мог? Нет, я должен верить, что он вернется.

— Я там сплю, и ем, и Человек дает мне еду, там её много! — произнес он, а в голове бешено крутилось только одно: «Главное, выпутаться сейчас, там решим, что будет позже».

— Хорошшоо», -в голосе Вороны появилась заинтересованность, — Много еды. И, допустим, я ничего не скажу своим друзьям. — Он задумался.  — Но я знаю, где ты живешь, а идет зима. Хм. Ты можешь мне пригодиться.

— Конечно, уважаемая Ворона, я могу давать Вам еды, когда смогу! — Карасик почувствовал надежду. — Только не говорите никому, и тогда нам с Вами хватит на двоих. — Карасик не был силен в манипуляции. Но в данный момент его голос говорил за него сам:  -Я могу быть Вам полезен. Сделаю всё, что Вы скажете,  если сейчас Вы поможете мне.

— Всё, что я скажу. — Прошипел Ворона. – Хорошо! Ты неглуп, как я вижу. И не робкого десятка. Только, соврать вряд тебе ли удастся. Тебе придется выполнить свое обещание. Сегодня я подарю тебе жизнь. Но не из-за еды. Узнаешь позже. И запомни, я всегда буду знать, где ты живешь. Ворона тяжело взмахнул крыльями, рванув в воздух сразу на высоту дерева. — Я слежу за тобой!

— Узнаешь позже…  — Чайка Карасик задумчиво смотрел вслед растворяющемуся во мгле силуэту. — Странный он, взял и оставил еду. В смысле, меня. Надолго ли? Ладно, главное сейчас я жив. 

Иногда в жизни происходят необычные вещи. Нам кажется, что мы что-то должны другим живым существам: тем, кто нам помог, или тем, кто нас не съел, хотя вроде бы и мог. И мы стремимся им отдать, то, что кажется важным именно нам. А они смотрят на нас, и видят что-то совсем другое, недоступное нам в этом моменте времени. И возможно, нам и отдавать то ничего не придется. А возможно, придется. Но совсем не то, на что мы готовы. Главное чтобы, когда придет время узнать, это знание не оказалось для нас шоком. Особенно, если узнавать придется от старой потусторонней вороны – трупоеда.

Чайка Карасик сидел и ждал Гррума. Прошло очень много времени, помощи не было, но и никто, слава Небу, больше не пришел. Видимо поздно уже, думал Карасик. А потом уснул. И, возможно, так и не проснулся бы под этим печальным сыплющимся из вечности снегом. Но вышло, как всегда, по-другому.

---

7. Новая реальность.

В тот момент, когда Чайка Карасик предполагал, что Человек несчастен, сам Человек совсем таковым не являлся. Наоборот, он был очень зол. Утро началось странно – казалось, что сами собой перестали даваться совсем простые привычные действия. Для начала машина. После простоя она даже завелась с первого раза, тяжелее было дойти до нее на еще ватных ногах. Но на этом привычное удобство закончилось. Во – первых, машина пахла. Вместо привычного модного запаха кожаного салона он почувствовал запах прокуренного начальника клиентского подразделения, которого иногда приходилось подвозить после особо удачных вечерних «совещаний», трехмесячный запах горелого мяса и розжига, перегар и незнакомую немытую человеческую кожу. Модный дезодорант, который аж за 60 евро ему привозили из Германии, шибанул в нос так, что почудилось – он понюхал контейнер с мылом. Всё в совокупности пахло токсичной мертвечиной, которая заставляла при полном вдохе утробно кашлять и сдерживать позывы на рвоту. Двигаться казалось очень тесно: локти не лезли. Лодыжкой он больно ударился о порог, коленом о торпеду, а потом оно застряло под рулём. «Неплохая, вроде, машина, почти полтора миллиона, ещё на гарантии, что ж такое–то?», — подумалось раздражённо.

Дальше последовала полуторачасовая пробка до работы, которая сама по себе бесила почти всегда. Но на этот раз она не столько бесила, сколько удивила. Физиономии людей за рулями соседних машин отдавали чем- то странным, как у карикатур. Они были похожи то на сусликов, то на носорогов, то на сморщенных крыс, то на черепах, короче, не масок анималистических из неведомого домика охотника, а настоящих, человеческих лиц, было очень мало. Человек впервые в жизни обратил на это внимание, и в целом, картинка выглядела достаточно пугающе.  Глаза все были неживые, что – ли, стеклянные и ничего не выражающие. Очень захотелось обратно, но не домой, а в покой, на озеро, к свинцовому тяжелому зеркалу и кустам: «Как там чайка? Рыбу схрумкала, наверное».

Перед бизнес-центром уже до начала рабочего дня роился разноцветный планктон. Кто то курил, кто то просто стоял и говорил по телефону. Это тоже было, как всегда. Но, когда его внесло в медлительность и нескоординированность  чужих движений, в смотрящие сквозь него и невидящие его пустые глаза, Человек взбесился окончательно. Пару особо отмороженных звероподобных оленей пришлось отодвинуть, одного толкнуть, но никто даже не отреагировал. Казалось, он пинал мебель. В общем, когда ноги донесли до ресепшена, раздражение уже въелось в уголки губ, в переносицу и сжатые кисти рук. «Совсем не дело для дня под рабочим названием «исправление косяков». Я должен быть позитивен и активен!» — старался внушить себе он по слизанной из популярных тренингов личностного роста привычке. Но, вопреки обещанием белозубых улыбчивых коучей, позитив не выдавливался.

Лариса, как и всегда, сидела в своем дендрарии за стеллажом. Но на этот раз не грызла ручку, а мечтательно пялилась в окно. «О чём это она?» — Человек молча шлепнул на стол шоколадку:

-Надеюсь, обо мне думаешь?

Скотт Брайан (Brian Scott) — британский художник-самоучка. Для создания своих работ он использует только цветные карандаши.
Он считает, что не важно, какое у вас художественное прошлое или образование, главное, чтобы вы любили то, чем занимаетесь. 
Он всегда интересовался искусством и посещал занятия в вечерней школе, но обнаружил, что ему не нравится строгий регламентированный распорядок.
Сначала Брайан пробовал масло и акрил, но они ему не понравились.
В 2009 году он просто забросил краски подальше и взялся за карандаши. А когда наш герой столкнулся с неприятием своего творчества, замешанным на предрассудках вроде: «Цветные карандаши? — это для детей!», — вновь переработал собственный стиль. В конце концов он добился того, что его работы с первого взгляда неотличимы от живописных произведений, выполненных маслом.

-О, Альгодушка, привет! Как живой! Лариса махнула своими пегими сальными хвостами.

Он даже удивился, увидев, как повернувшись, расплылась в улыбке Лариса.

Сначала привычно передернуло. А потом вдруг показалось, что мясистые стебли непонятных цветов колыхнулись за ней, а сама он блеснула умными и внезапно ставшими абсолютно чёрными глазами – маслинами. Мгновение, и всё пришло в норму. Показалось.

— Слушай, тут аврал! Ты звони в головной, они ждут графики и помесячный прогноз развития. Короче, вот!» — и она достала и бухнула на стол маленькими лапками с темными коготками пластиковую папку – скоросшиватель.

Дальнейшее было, скорее похоже на безумие. Он звонил в офис, отсылал документы, получил нагоняй и угрозу лишения премии за несвоевременно сделанную работу. Не успев даже вдохнуть и выдохнуть, он въехал в обед, в затем и в вечер. И единственный осадок, который остался от всего дня – никто даже не спросил его о том, где он был и о том,  что с ним случилось, и случилось ли. Хотя обсуждали – в этом не было даже сомнений. Видно же было – косились. Но внешне всё было так, будто и не отсутствовал он почти неделю на работе, только темп в два раза быстрее.

Безусловно, он признавал заслугу Ларисы, которая по невообразимой для его представления о ближних человечности, сделала практически всю работу за него. И сделала, кстати, неплохо: он поправил бы всего пару мест. Но убивало другое – он то знал, что на нем лежало целое ответственное направление стратегического развития бизнеса. И было очень странно  ощущать, что его не ценят, что ли? Или, наоборот, боятся? Или, и то, и другое одновременнно? Или, может быть, о нём вообще и не помнят даже? Он так бы и провел остаток резко притормозившего вечера за размышлениями о собственной значимости, если бы их не прервал звонок с искривленным, будто понюхавшим что- то противное, лицом шефа на аватарке. Вызывали в головной офис. Было шесть вечера, и было понятно, что рабочий день, первый в его чуть живом состоянии, затягивается.

---

8. Избранный.

До головного было пару остановок на метро, что было очень удобно, ведь перемещаться между офисами по разным делам приходилось большому количеству сотрудников. В метро он продолжал разглядывать лица пассажиров и думать… Странное что-то происходило. Что там говорил Мёбиус  своими загадками о реальности? Новая? Да нет. Вроде, реальность, как реальность. Только вот действительно стала она какой-то другой. Не устраивающей, что ли. Неудобной. Словно старая привычная простыня в постели, но с рассыпанными по всей поверхности сухими колючими крошками.

Вот вагон – он, казалось бы, всё тот же вагон. А чувство в нём… Хронической невыспанности, тоски, безысходности, и вечного повторения. Один и тот же маршрут, изо дня в день.  И даже если занесет куда – нибудь подальше, в наземный цех на ремонт, или на обводную… Всё равно потом обратно, и так до самой смерти разобранным на запчасти и переплавленным. На гвозди, например. «Гвозди бы делать из этих людей». Эх.  И люди в вагоне такие же. Обреченные. И он сам такой же.

Goshmar, или Георгий Месхишвили — художник, иллюстратор, писатель.
Его арты в стиле «Dark art» очень популярны в интернет — сообществе.
Серия «Метро». Говорят, что это — метро будущего. Этакий Dark футуризм. Только вот будущего ли?

«Э, нет! Так не пойдет! Он-то не такой. Не обреченный. Главное, знать, к чему стремится. Надо только перетерпеть и продраться, прокарабкаться сквозь помехи, к своей мечте. Мы не можем ждать милостей от социума. Взять их у него, вот наша задача!», — всплыло неизвестно где услышанное.

Шеф встретил хмурым выражением лица. Он был моложав, даже красив, для его, судя по повадкам, почтенного возраста. Утончённые, можно сказать аристократические черты лица портило лишь постоянно присутствовавшее на нём  надменно – гадливое выражение. Сегодня же сморщенные носогубные складки словно учуявшей  что-то противное обезьяны – нюхача превратились в оскал. 

— Ну вот что, Альгод! — Шеф говорил тихо и монотонно, словно чеканя каждое слово. — Рассказывай.

— Что рассказывать? – детское чувство, что если сейчас сделать вид, что ничего не произошло, то ничего и не произойдет, холодком шнырнуло куда-то в живот и уселось под диафрагмой.

— Я звонил тебе. Три раза. Ты что-то употреблял?

— Вы же знаете, я не употребляю, Вилькентий Павлович!

— Слушай, Альгод,  — Шеф даже не дал закончить фразу, раздражённо повысив голос децибел этак на сорок, — Я не знаю, что там у тебя на самом деле случилось, но я впервые в жизни слышал такую нелепую околесицу. Может, ты хотя бы сейчас перестанешь оправдываться как пятиклассник и объяснишь всё как есть? Ты хотя бы понимаешь, какие на тебя возлагаются надежды?

На последнем предложении он вдруг снова неожиданно тихо начал чеканить каждое слово  таким тоном, будто всё сказанное уже было выбито на неких только ему одному известных скрижалях.

Холодок детского страха сменился гневом: «Какого чёрта? Ты обвиняешь меня во вранье. Меня, который тянет на себе львиную часть будущего твоей компании по 18 часов в сутки без выходных? А когда я чуть не сдох, ты даже не удосужился ко мне кого – нибудь послать». Но вместо этого он сказал:

— Вилькентий Павлович, это не зависящие от меня обстоятельства. Я плохо себя чувствовал. Был в бреду. Простите.

«Ну вот почему так всегда получается? Думаешь одно, а говоришь совершенно другое. Ну чайка на меня свалилась, чайка. Не несу же я какую-то банальность про  бабку  на пешеходном переходе. Может, я малодушный? Вроде бы нет. Но как же я от них от всех устал! Спорить, объяснять, доказывать! Как же я устал».

Вслух он всего этого, естественно, не изрёк. Поостерёгся. Инстинкт самосохранения – вещь неумолимая. Он и сработал. Уши перестали слышать чеканящий бубнеж про недопустимость безответственного поведения, и тут на первое место вышло зрение.  Зрение опять издевалось над всеми общепринятыми шаблонами, имеющимися в голове. Он видел перед собой лицо шефа, но оно уже не казалось лицом. Во всяком случае, цельным и живым. Он увидел, как под кожей двигаются кости, хрящи, суставы, натягивая и растягивая на себе кожаную маску. Как будто невидимый кукловод двигал рычагами и шарнирами под искривленным смайлом, нанесенным на барабан. Или как будто там спрятался и двигался туда – обратно  бульдозер с содранной живьем с человека кожей, натянутой на ковш. Вновь пахнуло неживым, словно засвистел ледяной холод из дыры в неизвестный мрак. Волосы на затылке зашевелились и встали дыбом.

«Да что-ж такое то со мной сегодня?» — происходящее не просто уже не поддавалось контролю. Он чувствовал, что контролю не поддается не только мир кругом, но и уже он сам.

— Короче, Альгод, я надеюсь, ты понял какие задачи, и соответственно финансовые объемы от тебя зависят. Лично от тебя. Понял? И я надеюсь, нам не придется больше возвращаться к этому разговору — Звук последнего гвоздя, вбитого в крышку напоминающего гроб контейнера с поучениями, вывел из ступора.  -И вот ещё что. Ты с моей Регинкой-то давай того. Ускоряй события-то. Не мне тебя решительности учить, но я  всё же тебе скажу. Если ивовую ветку вовремя не уложить, то она тебя по лицу хлестнет, да другой её загнет. Другой, не ты, понял?

Бульдозер растянул сморщенную щель рта в стороны, обнажив желтый частокол. И оттуда забулькало и засипело отрывистыми смешками: — Понял меня, сынок? Давай. Я в тебя верю. Надеюсь, не зря я тебя выбрал.

«Выбрал ты меня. Он, наверное, думает, что он – удав, а я крыса? Окей, ещё увидим, кто есть кто». Человек, промолчал, слегка поклонился и вышел из кабинета. Шерсть на затылке постепенно опускалась, адреналин падал. На сегодня хватит. Нужно ехать домой.

По дороге домой он продолжал размышлять.

«Что же такое происходит? Эти странные видения, эти раздражающие люди — животные вокруг. Может быть, всё это последствия лихорадки? И эта дикая усталость от всего, будто тащишь на спине вагон с дровами, и вдруг, притащив на место, понимаешь, что ни тебя, ни дрова никто не ждет. А вместо этого говорят, что нужно тащить еще столько же. Только вот ждать никто всё равно не будет. Как же я этого раньше не замечал? Но, надо продолжать, по крайней мере, пока не придумал, что с этим делать. И с Региной надо бы всё- таки завтра встретиться. Уже прозрачно ведь намекают. Стоп. Что значит «ускоряй события»? Это что, получается, меня выбрали? То есть, это не я решил, что мне нужна Регина? Нет, она, конечно, впечатляющая. Таких мало. Не просто какой-то там окорок. По коже побежали мурашки: вспомнился низкий грудной голос и чуть прикрытые поволокой глаза. С такой женщиной я буду действительно непобедим. Но выходит, это выбрал не я? Или всё – таки, сначала я? А потом только меня? Стало вдруг очень пусто и тоскливо. Внутри, из внезапно открывшейся  дырки в спине прямо в грудь засвистел холодный сквозняк. До

боли в сердце, прямо до слёз, захотелось действительно напиться. А что вообще выбираю я? Что!? Идти по дороге, или вдоль кромки воды? Связывать себя с женщиной, которая мне нравится, или нет? Особенно, когда вдруг выясняется, что мне это навязывают? И что тогда мне ещё навязывают? Как же много я сегодня думаю… И как же ужасно воняет в машине. Нужно сдать в химчистку».

---

9. Одурение.

Двор встретил привычной замёрзшей грязью и промозглой вечерней серостью. К вечеру тут кипела жизнь. Бывает так, что имён то соседей толком не знаешь – да и как упомнишь по именам всех жителей многотысячного муравейника — человейника. А уже привык к тому, где встречаешь их, тому, что они обычно делают, к их роли в своей повседневности. Ведь делают одни и те же люди во дворе, как правило, одно и то же: чистят или паркуют машину, выгуливают на типовой, собранной из металлического сине – красного конструктора детской площадке детей или оттаскивают начинающую гадить собаку в более укромный уголок… Эти традиционно бухали. С комфортом и вполне адекватной поляной на бетонном блоке, забытом древними градостроевцами за кустом, росшим на краю детской площадки. Так обычно здесь и проводили свои алкогольные послеобеденные сиесты: в тени лысой зимней сирени с видом на промзону и пляжем на теплотрассе.

-«Эй, сосед!», — окликнул один. «Подходи. Чего-то, вид у тебя неважнецкий. Будешь капельку с нами?»

«Скандальный» художник Василий Шульженко в России в представлении не нуждается. Его картины в стиле гротескного реализма часто ругают за излишнее внимание к неприглядным сторонам жизни — как же так, искусство должно взращивать в душах зрителя высокое, прекрасное, а тут такие пьяные рожи и уродливые тела.
Что поделать — такова его художественная реальность. Впрочем, недалёкая от реальности истинной.

Человек подошёл, было, поближе и чертыхнулся. За сегодняшний день он привык, конечно, ко всякому. Но здесь, да ещё когда расслабился было, ожидая увидеть знакомых, в чём-то даже родных аборигенов… Две кляксоподобные, лишь отдалённо похожие на гоминидов, серовато – чёрные сущности расползлись на бетонной балке вокруг поляны с обрезками колбасы и завёрнутой в пакет бутылкой. Из-под расплывшихся мешков там, где должны были находиться животы, торчали массивные обрубки ног, вставленных в дешёвые стоптанные ботинки с нонконформистским отсутствием шнуровки. Красные круглые шары недоверчиво, и вместе с тем жадно вращались под огромными, как у нереально разжиревших кинг-конгов, надбровными наростами. И лишь третий типчик, помоложе, был больше похож на сапиенса, с пока лёгкими чертами обезумевшего гамадрила. С красной мордой, синим носом, но всё – же, сапиенса.

«С третьего этажа, по-моему. Наискосок внизу живёт», вспомнил  Человек. Неплохой был парнишка.

Началось всё у того парнишки классически, пару лет назад. Сначала потерял работу, потом куда-то пропала жена с двумя малышами — мальчишками. А он сначала пару раз в неделю, а теперь уже и каждый день находил своё новое призвание здесь, под кустом.  Устраиваться в последние годы в Городе было особо некуда. Поэтому за работу, даже самую тяжёлую и неденежную, держались все. А для тех, кто вылетал, был с большой вероятностью подготовлен скоростной и хорошо вытертый предыдущими задницами путь вниз.

— Да иди, иди! Не съедим. Если что, на продолжение есть?

«Так, ребята явно хотят праздника», подумал Человек. «Рассчитывают наладить сотрудничество с собственным сейфом, полным бабла. Эх, ребята, не получится у вас ничего». Он подошёл и встал над кляксами, подняв к глазам пакет с завёрнутой в него заветной стекляшкой. Судя по весу, там было уже намного меньше трети.

— Чего это, господа алкоголики? Топливо заканчивается? Так я с вами пить не буду. Уж увольте. И на продолжение не дам. Не ваш я клиент.

—  А чего это сразу алкоголики? — Заворчала добродушным обиженным тоном самая большая свино-обезьянья, подтекающая серой грязью морда.  — Не видишь, культурно отдыхаем после работы. Мы, трудовые пролетарии поднимающейся на неведомые высоты страны, как никто нуждаемся в культурном отдыхе. Не будешь, ну помоги хоть копеечкой. Знаю, у тебя много.

— Слышь, ты, пролетарий! — Испуг от неожиданности увиденного прошёл, и  Человека разобрала злость. Он чуть наклонился к уху обезьяны и произнёс очень тихо и отчётливо: «Сказал, что ничего тебе, свиноматке, не дам. Ты работу как давно в последний раз видел – то? Когда задницу лошади Петра Первого мыл? Вот что я тебе скажу. Завязывай. А нет – так иди, вон, на станцию. А к соседям не лезь. Детская площадка, всё – таки. И к этому тоже лезть не вздумай.  – Он ткнул рукой в спину паренька с третьего этажа. — Ещё раз увижу – так маринованного-заспиртованного под кустом и закопаю, понял? До следующего ледникового периода.

Человек сжал плечо молодого, и поволок в сторону подъезда. Зачем он делал это, он не понимал. Посиделки местных алкоголиков и периодическая женская ругань на эту биомассу, растаскиваемую вечером по домам, как правило, вызывала у него нулевой эмоциональный отклик. Но тут, словно выстрелило внутри нечто, отдалённо напоминающее боль и сочувствие, и он не задумываясь тащил ещё не совсем состоявшегося гамадрила к подъезду. Сзади раздалось обиженное рычание: «Слышь, ты, поставь нашего друга на место, а то…», но он даже не обернулся. Со всей, до этого непознанной в себе горячностью он шипел обезьяноподобному парню:

— Слушай, ты! Чтобы я тебе больше здесь не видел! Идиот чёртов. Они уже конченые, и ты такой же будешь, недоумок!

 Идиот удивлённо смотрел на него и хлопал стеклянными обезьяньими глазами. Минуты две. А потом изрёк:

-А что мне теперь делать? У меня же нет ничего. И работы нет.

— Иди, думай, как жену и детей вернуть! В Анонимные алкоголики иди, тебе там точно помогут. И вот ещё… — Он сунул руку в карман и достал визитку. В бизнес – центр требовались такелажники. Работу в городе было найти действительно нелегко. Никакое трудоустройство с улицы не гарантировало даже небольшой заработной платы. Складывалось ощущение, что правило пожирать и выплёвывать человеческий материал просто вошло в норму. Да и во многом другом казалось, что город с пяток лет назад начал делиться на касты брахманов, шудр и таких вот неприкасаемых, которым уже не выкарабкаться. Но тех, кто предлагал эту конкретную работу, он знал лично.

— «На, держи. Скажешь, что от меня. Как на визитке, в точности, отрекомендуешься. Протрезвеешь, будешь работать и жить. Жену вернёшь. Нет — сдохнешь. Не просто сдохнешь, а в страшных мучениях. Понял?», почти крикнул на осевшего примата в конце. Пахнуло так, словно примат не удержал метеоризм. Сосед, сначала туповато, а потом всё более осознанно, выжигал глазами на визитке одному ему ведомый узор.

— «Понял. Спасибо», осторожно выпустил руку, и бочком, бочком, как краб, попятился обратно к своим друзьям. Отошёл на пару метров, и всё так же уставившись в карточку, как в диковинный новогодний шар, замер, так и не дойдя до куста. Потрескавшиеся губы расползались в улыбке.

«Бесполезно всё это. Все, кому надо, сдохнут без нас», Человек раздражённо развернулся и быстро пошёл к дому. «Всё катится в тартарары. Скоро в этом городе останется одна алкашня. И такие психи, как я.» С этими мыслями он пискнул кодовым замком, и поднялся домой.

Первым делом Человек пошел на балкон. Чайки не было. Холодный сквозняк окатил грудную клетку изнутри. Нет. И в квартире нет. Как? Он же не может летать? А если он упал с балкона и разбился? Стало больно и жалко. Это что я, из-за чайки? Он вспомнил, как маленьким он пришел домой, и не нашел своего любимого Чебурашку. Его, выкинули за оторванное ухо и потерянный глаз. Мама решила, что старью не место в доме, и Человек, тогда ещё маленький Человечек – уже взрослый. Поймёт. Он так и не понял. Ни тогда, ни годы спустя. В тот момент ему не важны были ни глаз, ни ухо. Это был друг. Единственный. Настоящий. Он плакал горько и безысходно всю ночь и ещё много последующих ночей. Плакал первыми в жизни слезами маленького Человечка, безвозвратно потерявшего кого-то важного. Даже не успев попрощаться. Эту потерю ему так и не удалось возместить. Даже сейчас, во взрослой жизни, он помнил её. Друг, потерянный вместе с детством навсегда. И тут. Не уберег. Опять не уберег. Маленького птенца и то не могу уберечь. Нет, странно, это же всего лишь чайка. Да, чайка. Но каким-то непостижимым образом она придавала смысл всему, что было. И сегодня, и вообще.  И понять есть одна возможность. Найти. Окно на лоджии открыто. Он должен быть недалеко.

---

10. Карасик.

— Вы чего, как ошпаренный? — Молодой сосед – «гамадрил» так и стоял у подъезда, я так смешно прозвучало это испуганное «вы»  в сочетании с фамильярной лексикой.

— Забыл я кое-что… Выронил… — Человек оттолкнул незадачливое препятствие. Всё равно толку от него нет.

— Если в птицу эту ищете, которая у вас из окна выпала, то ещё час назад была на месте. Я в магазин ходил. Вы дом с другой стороны обойдите. Он там, вроде сидел — Скороговоркой проговорил сосед, судя по всему, начавший отходить от коматоза.  — Я его там тряпкой прикрыл.

— Спасибо! — Человек побежал за дом. «Слава Богу, прикрыл. Может, живой.. Неужели мироздание умеет отвечать добром на добро? Да не… Случайность! Или, всё же, нет?!

Чайка нашелся быстро. Он тихонько спал под наброшенным сверху куском ветоши в вытертой ямке. Человек поднял его, а Чайка высунул из-под тряпки голову, посмотрел, наклонив голову, прямо в лицо и задрожал. И это была первая реальная радость за сегодня.

— Парафинушка. Ну вот. Ты тут. Пойдем есть, пойдем? Он аккуратно собрал даже не уворачивающегося птенца с земли. Сквозняк внутри резко прекратился. Он даже засмеялся, и вдруг в голове тихо раздалось: «Карасик. Меня зовут Карасик».

Человеку вдруг показалось, что он на полной скорости въехал в бетонный отбойник. «Это, пожалуй, уже не галлюцинация. Нет, ну а что такого? Чайку зовут Карасик. Он об этом сказал. Всё нормально. Приехали. Никогда не поздно начать новую карьеру. Городского сумасшедшего, например. Хотя бы не облучают и инопланетяне не забирают по ночам. Страшновато. Либо мне — что там говорил Мёбиус? — сейчас придется принять, что чайки разговаривают. Либо я рехнусь и так, без этого. Ноги, спотыкаясь, занесли в подъезд, затем в лифт.

— Карасик? — осторожно переспросил он.

— Ну да, Карасик. Меня так мама называла, — снова звякнуло в голове. Сейчас мамы у меня нет, и меня почти никто не зовет по имени, но ты можешь звать меня так. У тебя есть ещё та вкусная рыба?

Человек автоматом достал из холодильника мороженую мойву, облил кипятком, нарезал небольшими кусочками и стал по одному скармливать птенцу. Как он анализировал уже позже, Чайка Карасик каким – то образом слышал его мысли и отвечал, но его ответ как будто появлялся в голове целиком, а впечатление о том, каким был голос и выражение, осознавалось уже в виде воспоминания. Всё это не было похоже на слуховые галлюцинации. «Надо подробнее почитать про раздвоение личности», ещё подумалось в моменте.

— Скажи, а почему ты несчастен? — Чайка жадно молотил рыбу, но это, похоже, не мешало ему живо интересоваться своим спасителем.

— Несчастен? Почему? Нет! Со мной всё в порядке. А с чего ты взял? — вырвалось на автомате. Наверное, так бы он ответил любому собеседнику из социума, который задал бы ему такой странный вопрос.

— Ну… (небольшая пауза) Ты же совсем одинок. А одинокий не может быть счастливым. Я видел твой дом. У тебя что? Совсем никого нет? Даже мамы? — голос оставлял звуковое послевкусье колокольчика, и всё это вместе со смыслом было так… По-детски. Наивно, что-ли.

— Видишь ли. Я не одинок. Я – свободен. А это – совсем другое. Я могу делать всё, что захочу. И я ещё не нашел другого человека, с которым я хотел бы быть близким.

— Странно. А что, вам, людям, надо искать себе того, кто может быть близким? Я думал, что свобода, это когда есть, кому быть рядом с тобой и прижиматься к тебе по утрам. Чтобы с восходом ты мог лететь туда, куда ты хочешь, зная, что есть те, кто всегда тебя ждёт. И его не надо искать. У меня так было, когда была мама. И папа. Но это было так давно. — Чайка широко зевнул.

Настоящее вдруг провалилось в туман. Он вспомнил, как в детстве побежал с другими мальчишками подкладывать монетки под проходящие на сортировочной поезда. Они были тяжелыми и медленными, и когда они шли мимо, под ногами ухала земля. Пахло мазутом, и собранные с рельсов розово – желтые плоские металлические блины тоже пахли мазутом, и мальчишки мерялись ими и смеялись, пока не стемнело. А потом ещё мама кричала и плакала, а когда накричалась и наплакалась, обняла и прижала к себе. И были пирожки с капустой. А ему вдруг захотелось рассказать ей, как он станет взрослым усатым машинистом, и привезет ей много-много денег. Больших, как эти раздавленные монеты. А маленькая сестрёнка Таша сидела напротив, корчила рожи и уплетала пирожки за обе щёки. И все ждали отца. И мама тогда ничего отцу не сказала, и ему ничего не было. Сколько ему было тогда? Шесть? Он вспомнил ощущение тепла и пацанячьего бесстрашия. Когда ты знаешь, что тебя любят и точно ждут. Разве было так хоть когда-то: не заложат, не предадут и будут с тобой всегда, даже если ты чего то натворил? Если было, куда же всё подевалось? Почему на месте тёплого сердечка того мальчишки ледяным разрядом пульсирует что-то другое, расчетливое и логическое. Одинок я, или свободен. И если свободен, то от чего? И что там, кстати, с сестрой? На могилке у мамы давно не был… И, ведь, так и не привёз ей монеты… Так и не привёз… Надо бы съездить к ней, как отпуск будет. Сколько отпусков уже, а дома не был..

— «А? Что?» — он словно очнулся от краткого сна.

-«… У тебя на стене. Мне мама рассказывала про это. Она говорила, что это Океан. Только Он не настоящий. Скажи, он правда существует, ты его видел?» Колокольчик звенел, будто смеялся, и требовал, требовал информации, словно маленький джинн, тысячу лет проскучавший в тесной бутылочке размером с мизинец.

«Это что всё, серьезно? Хорошо». Он решил, что если уж ему судьба пережить такое безумие, то он будет переживать его достойно, по всем правилам, и хотя бы в этом будет обстоятельным.

— Да, малыш, Океан существует — он старался думать просто, как объяснял бы ребенку. — Это не совсем океан, это его изображение, как отражение в воде. Но он существует, и туда из портов ходят большие, большие корабли. Они похожи на огромные белые человеческие дома. Они возят  грузы и людей. Они приходят в моря, а моря потом соединяются с Океаном.  Таких морей много на планете. А Океан большой, и покрывает почти всю Землю.

— Почти всю землю? А почему тогда его нет в этом месте? И что, на корабле можно туда добраться?

— Конечно, туда идет почти любой большой корабль. Вместе с ним почти наверняка можно попасть к Океану…

Советский художник Эльза Хохловкина пишет картины, пронизанные удивительной чистотой и эмоциональным светом.
Она родилась в 1934 году в городе Донецке, в семье горного инженера. В 1946 году поступила в Московскую среднюю художественную школу. Долго работала в Москве и Ярославской области.
Художник реалистической традиции, Эльза Хохловкина не изменяет своему реноме, отмечая: «Я художник традиционный. Новые формы не ищу, у меня только свой взгляд, свое видение и отношение к миру».
Работы живописца находятся во многих региональных музеях России, а также в частных коллекциях Японии, США, Франции, Германии, Польши, Финляндии и других стран.

Он увидел свои коленки. Они почему-то были маленькими и острыми, и на одной была огромная плоская царапина, замазанная йодом. Он бежал по крупной гальке к воде, и было немножко больно от камней, вдавливающихся в ступни. Потом он поднял глаза. Сильно слепили блики от воды, грудь заливало гигантское щекотное счастье. Солнце было очень ярким, а вода соленая, и от этого глаза щипало и приходилось щуриться. Далеко – далеко, почти посередине между берегом и горизонтом шёл большой лайнер. Огромный и белый, отблёскивающий большими окнами длинных палуб. Подошёл папа и сказал: «Смотри, малыш! Он везёт людей в далёкие – далёкие страны. Хочешь, поприветствуем его?»

И они долго махали проходящему мимо кораблю. А он издал долгий и грустный гудок. Словно говоря им: «Я уплываю, и буду скучать по тебе, малыш! Но я вернусь. Ведь я же большой корабль, и могу взять на борт всех: и тебя, и папу. И маму. И Ташу». А затем, папа взял его за руки и сильно раскрутил. Потом отпустил. И  маленький Человек летел, чтобы ухнуть с головой в прохладную зеленую глубину. А пока летел, он чувствовал тёплый ветер и смеялся. А потом его окутали тишина и прохлада.

Как же это здорово – быть ребенком. И как же это порой больно и тяжело! Особенно, если ты – уже давно и бесповоротно взрослый. Взрослый? Он открыл глаза и солнце снова ударило в них. Так. Навести фокус. Солнце светило прямо в окно. Он лежал на диване одетый, и, похоже, это было утро. Значит, это был сон. Какой хороший сон… 

Он вспомнил, как вчера говорил с шефом. Потом приехал домой, потом, кажется, говорил с Чайкой. Карасик, кажется, так его зовут? Говорил, наверное, во сне. Какой интересный был сон. А сегодня нужно поговорить с Региной. А для этого нужно привести себя в порядок и одеться получше. Надеюсь, сегодня отдаленных последствий травмы уже не проявится. 

Взгляд сосредоточился на том, что за окном. На лоджии сидел в коробке, и, чуть повернув голову набок, его разглядывал вчерашний птенец. Он, казалось, улыбался веселыми глазками – маслинками. «Ну вот и слава богу», подумал Человек: «Все на местах».

— «С добрым утром!», зазвенел детский голос в голове. Дверь за спиной, отделяющая эту жизнь от  нормальной, с громким стуком захлопнулась окончательно.

---

11. Регина.

— Как прошел день, мой Бульдожек? — Регина чуть наклонилась вперед, показав тугое и аккуратное, как после фотошопа, декольте и заинтересованно подняла брови.

Фабиан Перез (Fabian Perez) — аргентинский художник, использует в живописи акриловые краски, так как они быстро сохнут. И рисует страстных до порочности женщин. А так же (по заказу) известнейших персон мира сего.
«Меня вдохновляет мой отец, известный персонаж ночи; 
подпольный игорный капиталист и владелец трех ночных клубов в Аргентине. 
Я развиваю свою работу во времени, которое, с моей точки зрения, гораздо более романтично, чем сегодняшний день».

День можно было назвать кошмаром практически с полной уверенностью. Эти звероподобные отмороженные существа на шоссе, а затем и в метро. Он видел какие угодно лица, вернее, морды: сморщенные, грустно обвисшие, оскалившиеся, с подтекающими слюнями и даже с пятачками. И лишь иногда среди них – нормальные гармоничные человеческие черты. Это, мягко скажем, пугало: когда Человек забывался, ему порой казалось, что из-за плеча его мобильный читает то голова гигантской черепахи, то морской свинки. Он шарахался, фокусировался, и вне бокового зрения всё становилось нормальным – лица, как лица. Но стоило только забыться или сосредоточится на гаджете или бумагах, зоопарк, обтянутый человеческой кожей и одетый в кэжуэл, наваливался опять.

На проходной он тщетно облазил все карманы, тщетно пытаясь найти магнитную карту. Но даже вспомнить, где именно он видел этот, лучше железной решетки запирающий вход на работу кусок ламината не удалось.

— Да, конечно. Мы выпишем вам гостевой пропуск. Вам придется подождать около 10 минут, пока мы подтвердим Вашу личность.

— Девушка, милая, как вы скажете! Хотите отпечатки? А хотите – замуж! С удовольствием всё сделаю, только скажите!» — вроде попытался пошутить. И, поперхнувшись, выругался. Взмах ресниц, и на него черными глазками зыркнула белёсо — серая белка.

Сфокусировался – вроде нормальное лицо. Но стоило сосредоточиться на стойке сзади – как глаза с острым, прощупывающим на семейный статус прищуром, рот с маленьким розовым язычком, слегка торчащим среди острых передних зубок под раздвоенной приподнятой презрительно губой складывались в брезгливо сморщенную беличью мордочку. Меха на нём, вроде бы не было, но при любом движении зрачками по бледным щекам администратора шла лёгкая сероватая рябь, напоминающая неровные волоски. Наваждение портили лишь очки в толстой оправе, а так – полное правдоподобие.

«Того и гляди, пальцы отгрызёт, прямо вместе с отпечатками. И остальное тоже», подумал Человек, и осторожно сделал полшага назад.

— Фамильярничаете? Послушайте, то, что Вы здесь работаете, не дает вам права на нарушение субординации. Ждите. — И смерила своими злобными острыми глазками с головы до ног и обратно.

«Вот ведь дают, животные», — подумал он, но в разговор больше предпочёл не вступать.  Пропуск она всё-таки сделала, ещё раз зыркнув вслед, и пока не закрылась дверь лифта наблюдал, как она пошла в дальнюю часть стойки к такой же белке, только потемнее и поменьше.  

На работе было чуть легче. Лариса быстро приняла и раскидала по слегка оскотиненному, в новом галлюцинаторном свете, отделу план работы. Сама она, кстати, была очень похожа на, может, не очень ухоженного, но нормального сапиенса. Пусть и сидящего в иногда подрагивающих марсианских стеблях.  Он ещё хихикнул про себя: надо же, а она мне ближе по генотипу, чем те аллигатор и лемур в вип-переговорной. А я её так мало уважал.

В общем, несмотря на видимое отсутствие аврала, к вечеру Человек уже не знал, как снять стресс. Про раздвоение личности, кстати, он гуглил полдня. Было непохоже. Во-первых, чайка проявлялась и говорила одновременно со вполне здравым и бодрствующим им самим.  Сознание никуда не переключалось и всё, вроде бы, контролировало.  Короче, в психушку он пока не собирался. А вот как следует выпить на этом фоне, особенно с красивой и нужной женщиной для него, ранее подававшего надежды руководителя среднего звена, а отныне недиагностированного городского сумасшедшего, представлялось очень неплохой идеей.

Стоп. Опять улетел. Миг, и он переключился на Регину. Кстати, Регина тоже была сапиенсом. Нормальным. Более, чем нормальным. Превосходным. И очень сексуально – привлекательным.  

— Да ты же знаешь, доделываю глобальный проект, устаю. Ну это ничего, дивиденды того стоят. Можно будет хоть на Сейшелы сгонять, хоть в Исландию, хоть в Перу на пару недель. Ты как к Перу относишься?»

— Я? Регина отвела взгляд куда-то в пространство, качнула вилкой с нанизанным на нее кусочком и точным движением отправила его в аккуратный, красиво очерченный рот. В сочетании с декольте это вновь вбросило в неконтролируемый ступор. — Я… Хорошо отношусь. Съездила бы с красивым успешным новым вице – президентом. Ты как к должности вице – президента относишься?

Человека повело. Он прекрасно, теперь уже понимал, на что намекает Регина. И это была цель его жизни – так близко и так ясно, как это аккуратно упакованное… Да будь оно неладно, это декольте!

— Слушай! — Продолжила она, — Мне тут сорока на хвосте принесла, ты где то почти неделю отсутствовал? Не поделишься? Сам понимаешь, волнуется народ. Может, чем помочь могу?  — Регина придвинулась ещё ближе. Так, что её запах стал сильнее запаха сигарет и еды кругом.

«Да что ж это такое то?» – Подумал он. – «И так ведь крыша едет. А здесь ещё это. А что, если сказать всё как есть. Не чужой, ведь, человек». Внутри словно загорелся маленький диодик надежды. «Сейчас поделюсь и меня хоть кто-то поддержит!» И, решив начать с малого, он начал рассказывать, как выбрал не ту дорогу, как спас птенца чайки, как заболел потом, и как чайка потерялся. Как видел себя совсем маленьким… «Нет. До событий последнего вечера, я, пожалуй, доходить не буду. Сначала получу реакцию на первую часть». Рассказ выходил наружу потоком, видно сдерживать всё это время напряжение было очень тяжело. И сейчас оно постепенно уходило. Но побыть таким ему пришлось недолго.

— Слушай, Альгод! У меня тут есть очень неплохой врач, он и папу и меня лечит. Могу порекомендовать. Посидишь, побеседуешь. Он тебе таблеточки выпишет, попьёшь. Ты, наверное, переутомился. Но это ничего, главное простуду вылечил. А мозг мы тебе потом, на Сейшелах поправим. Если ты меня, конечно, возьмешь с собой на Сейшелы. — Регина усмехнулась. — И ещё… С чайкой ты поосторожнее. Сейчас, сам знаешь. Паразиты, клещи. Вынеси ты её, если и правда в доме держишь. Не нужны тебе такие риски сейчас, Альгод! Зачем вице – президентам чайки в доме? Мы тебе собаку породистую заведем. Или хамелеона. Говорят, сейчас модно.

Бар затянулся белесым туманом, и в этом тумане вдруг появился грустный пластиковый глаз Чебурашки. И второй, нарисованный синей шариковой ручкой, так жирно, что даже запахло школьными чернилами и пыльным искусственным мехом. Чебурашка плакал. Сильно, до слёз, вдруг захотелось его обнять, прижать к себе. Сердце кольнула жалость.

«Вот и я, как этот бесхозный Чебурашка, — подумал он. «Глаза нет, ухо оторвано и подобрать некому». Но вместо этого он сказал: «Давай врача, запишусь. А то перегрузка и правда атомная. Да, кстати, тут вино новое привезли на днях, будем пробовать?»

В этот вечер они напились. К Регине периодически подходили особо важные люди из головного офиса и здоровались. Он любовался ею и чувствовал особую распирающую гордость от того, что эта женщина с ним. И уже одно это возбуждало, и делало его, как небоскреб над хрущёвками, выше других людей в зале. Иногда она подходила со спины, вся такая жаркая и нежно — персиковая, приобнимала его, касаясь тугой грудью, и всё время отпивала из его бокала. А потом они поехали к ней. Помнится, в такси он пытался шутить, а Регина смеялась своим низким, вызывающим сладкий паралич смехом, и прямо под взглядом красиво колыхалось декольте. Пахло пряным парфюмом, так, что кружилась голова, а сама Регина была очень мягкой и тёплой. Потом это тепло приблизилось к лицу и охватило его губы, и разлилось на весь мир кругом.

Когда Регина, уже в спальне, переодевшись во что-то длинное и прозрачное, несла шампанское, он завороженно смотрел на плывущий мимо него округлый зад и тонкую талию, и почти не мог думать. Только о том, что это, наверное, и есть человеческое счастье высшего класса. Потом она разделась совсем, и он целовал её отблескивающие в красноватом сумраке белым, плечи, а она говорила что-то низким тихим голосом.  Потом, ведя пальцами по нежно – бархатной коже, в  полумраке он вдруг увидел… Будто она покрыта странным, тисненым паутинчатым рисунком.  Или это ему показалось… А потом всё провалилось, и он помнил только запах и жар. Руки, белые и гибкие, обвили его, как показалось, на один, а потом на другой, третий раз… И огромные, отблескивающие жёлтым  глаза смеялись. А потом ему показалось, что зрачки расширяются, пожирают пространство вокруг, становясь бездонными, превращаются в огромный, чёрный засасывающий, сладкий и до одури страшный свистящий тёмный  тоннель.

---

12. Чудо.

Солнце снова било в окно.

— Надо же, второй подряд солнечный день в этом вечно прозябающем в подвальной сырости городе, подумал он. В постели рядом никого не было.  Спальня с высокими, в потолок, окнами, простиралась куда-то вдаль. И конца – края не видно было этому пастельно – ампирному  великолепию.  Человек сладко потянулся и тут же получил в затылок тугой удар боли с опоясывающим эффектом.

— Как ты себя чувствуешь, Бульдожек, милый! — услышал он грудной голос откуда то издалека. — Может, шампанского? Можно, я буду звать тебя Бульдожек? Ты так на бульдожка похож, и такой забавный.

«Так… Бульдожек. Отлично. Просто превосходно» — Раздражённо подумал он. – «Интересно, на кого ещё я в данном случае похож…  Нет, конечно, шампанское по утрам, вероятно, пьют не только аристократы, но и их домашние животные. Но, если я соглашусь, смогу ли  я считать себя аристократом? Или, всё-таки, домашним животным? А если аристократом, то как интересно он впишется в интерьер с Ларисой в мясистых цветах. Весной нашей, Ботичелли? Или чёрт бы с ним, выпью, и пусть будет Бульдожек».

 — Милая, но мне же на работу! — прокричал он куда-то в сторону далекого дверного проёма. Боль зашла спереди и ведром оделась на голову. Повисла пауза, затем пахнуло знакомым ароматом и Регина, неотразимая уже с утра, зашла в дверь с подносом. Вопреки здравому смыслу и статистике буйных вечеринок, с ней всё было абсолютно нормально. Даже более чем. На подносе стояло две чашки кофе, шампанское, бокалы и какая-то съедобная символическая  ерунда.

«Вот до каких же чертей я вчера нажрался…» — подумал он. — «Странно. Как ей это удается? Как будто ничего и не было накануне. А вот я, наверное, попахиваю». Здесь ход мыслей откололся от айсберга сознания, и упал куда-то в пропасть.

— Знаешь, Бульдожек, я позвонила папе, и он тебя на сегодня отпустил. Выспись, ты хорошо поработал, милый! —  Поднос приземлился на кровать. Пузырьки зашипели, и мир снова сладко рухнул в красивую впадину Регининого бюста. В этом мире было можно многое. Пожалуй, намного больше, возможностей, чем ещё 12 часов назад.

Домой пришлось ехать на электричке. Если поездки в обычном городском транспорте среди разномастной звероподобной братии ещё можно было терпеть, то в «вагонах вермахта», как он уже давно нарёк этот транспорт для люмпенов, да ещё и с похмелья, его просто периодически отбрасывало от встречных индивидов. Вон одна прошла… С огромными синеватыми сморщенными мешками грудей, заточёнными в контрастную красную кофту с люрексом, и с черепом тукана вместо лица. Или вот. На костыле, нормальный, вроде, а сам костыль так и норовит ухватиться за сумку сидящего в проходе человека – сома, шевелящего гнутыми зазубренными когтями.  Было жутковато. «Искушение святого Антония, — вспомнил Человек. Осталось только решить, какое. Может, Босха? Или Брейгеля? Эка, тебя, батенька, сегодня на живопись потянуло. Хотя это–то, как раз, именно сегодня, не странно. Голодающий старец в пустыне. Демоны в образе животных. Или, люди в образе демонов в образе животных. Или сладострастные женщины-демоны… Тьфу. Как вшивый. Опять о бане. Мало мне. Вон, какой классный душ сегодня у Регины принял».

С электрички он сошёл ближе к закату. Несмотря на окружающую дичь, по сравнению с остальной прошедшей неделей, настроение всё равно было неплохим. Своеобразное отклонение восприятия продолжало тяготить, но, скорее уже с веселым цинизмом и налетом веселящих углеродных пузырьков. С пузырьками, вообще, жить было намного легче.

Дорожка со станции шла по знакомому туннелю среди гаражей. Сегодня она была яркой, чистой, обочины в солнечных лучах блестели вечерним розовато – синим. Человек повернул не налево, а направо, к озеру. «А что, любопытно же. И время есть». И он впервые за несколько месяцев расслабился, и растворился в окружающем. Справа три пирамидальных тополя. Серых от зимней хмари и мерзлого сна. Вспомнилось, как мальчишкой он бежал по тропинке к морю, и верхушки кипарисов стройным рядком колыхались в глубине над головой, словно водоросли в аквариуме, подкрашенном кобальтовой краской. Было не так жарко с утра, босые ноги хрустели ещё не раскаленным гравием, и он знал, что сейчас на бегу стянет футболку и залетит в соленые прохладные брызги. И если повезет, они с отцом найдут несколько действительно больших ракушек, а может быть и живых крабов. Он больше не был взрослым Человеком, а просто мальчишкой с вечно ободранными коленками: вспомнилась тихая детская радость предвкушения предстоящего приключения. Пахло магнолиями, а ещё сырой, начинающей нагреваться  галькой. Кипарисы становились всё более контрастно — зелёными на фоне яркого голубого неба. Секунду, и картинка ушла: спуск вел по тропинке вниз, к узкому проходу между заборами и припорошенными снегом зарослями. Вот сейчас, сверху, должен открыться край озера. Подул легкий ветерок, и вдруг он почувствовал странный привкус во рту. Словно на корень языка упало несколько крупинок соли. Внизу на пределе слышимости накатывался и уходил ровный шуршащий звук. И отсвет… Такой он уже где-то видел. Давно. Он пошел быстрее, потом почти побежал, чувствуя страх и, вместе с тем, сильное эмоциональное возбуждение. Сто метров. Снег с обочин уходил, проступила зеленая мелкая травка, а небо наверху уже буквально резало синевой. 

Картина «Выход к морю».
Украинский художник Александр Андреев Свыше 40 лет работает в области станковой живописи, акварели, резьбы. Картины художника можно узнать издали, по своеобразной цветовой гамме, по особому, характерному только для него стилю.
Эта картина находится в частной коллекции и обошлась владельцу в 900 $.
«Чистый холст всегда вызывает в моей душе волнение и чувство ответственности. Только от моих рук, глаз, мыслей и чувств зависит смогу ли я передать гармонию и ауру природы – то, что чувствует сердце. Мир прекрасен! Посмотрите вокруг – каждое мгновение наполнено изменяющейся радостью бытия – будь то тающий снег на ладонях, мелькнувшая улыбка, шелест опавших листьев, игра лучей солнца на сером камне или беспечно меняющихся облаках, или же танец, вплетенный искусством пары в волшебную гармонию музыки.
Все это создаёт то настроение, которое движет личность вперед во всех её проявлениях – и в самых лучших приносит радость другим. 

Пятьдесят метров. Человек на лету проскочил в щель между зарослями, кажется, даже зацепил штаны.  И почти лёг грудью во встречный поток теплого ветра.  Перед ним бушевал океанский прибой, накатываясь длинными языками волн, а сквозь подошвы в ступни вдавились округлые ребрышки камней. Явно непогодилось: судя по всему, недавно был шторм, хотя сейчас было ясно и клонилось к закату. В лицо несло соленую пыль, она оседала на губах и языке. Человеку захотелось закричать, одновременно от страха и от счастья, и он закричал всей грудью, так громко и свободно, как только мог.

Чудо. Мы так мечтаем о нём. И при этом отрицаем саму его возможность. «Такой большой, а в сказку веришь». А между тем, оно постоянно ходит рядом, и даже периодически случается. Но мы в упор не хотим его замечать. А если и замечаем, то стараемся его обесценить, опошлить, прибить пустыми словами к земле. Если же не получается и это… Мы торопеем. Большинство жаждет чуда, но абсолютно не готово к нему. Ужас и оторопь на грани так и не наступившего осознания реальности чуда – вот, что случается с людьми чаще всего.

Как такое может быть… Он огляделся: пустынный берег, полоса густых зарослей позади, метрах в ста, поднимающаяся наверх, в гору. Над всем этим огромное, просто космическое тёмное небо. Яркое, но при этом тёмное и глубокое, словно тонкое одеяльце кислорода стало прозрачным и почти не отделяет этот мир от космоса. От вездесущего Мироздания. И сквозь него проглядывают яркие звёзды. Почему же их так много? Ещё ведь, не ночь? А под этой полусферой бездонного индиго, до самого горизонта барашками катятся волны, и только морская птица одиноко сверкает белой точкой вдали. И никого. Совсем. Он это чувствовал. И от такого счастливого, захватывающего одиночества в груди и поднимался восторг. Человек присел и взял в руки камень. Он был прохладным, слегка шершавым и тяжелым. Ещё одна галлюцинация? Подошел прямо к линии прибоя, швырнул подобранный под ногами булыжник изо всех сил. Камень обиженно булькнул вдали, а волна рассержено зашипела, накатила на носки и подошвы ботинок, и через слой дубленой кожи просочилась прохлада.

Свобода. Безграничная, никем не регламентируемая свобода. Вот, что это было такое.  

 «Наверное, от безумия меня спасает только то, что я очень устал», — подумал Человек. Зачем-то,  ещё раз огляделся и плюхнулся задом прямо в песок. Снял ботинки и немного посидел, глядя на свои стопы в накатывающейся прохладной пене. Он не помнил, сколько так прошло времени.

По берегу брелось хорошо и спокойно. Коса впереди понемногу разворачивала черту берега, скрытую до этого. Прибой помогал – песок был белым, мелким, и достаточно твёрдым, чтобы идти легко. Приятным для забывших это, слегка болезненное, но живое счастье, стоп. Смеркалось. Небольшие, утопшие по маковку в пути из моря в заросли скалы впереди уже начали отбрасывать длинные, густо- синие тени.  Одна из них неестественно торчала вверх коротким столбиком — папилломкой. Он вгляделся пристальнее. Как будто, там кто – то сидел. 

---

13. Проводник.

-Ну, здравствуй, Гарёш! Веселые прищуренные глаза блеснули в полутьме из-под седой нависшей чёлки, — рад тебя видеть. Честно говоря, не ожидал.

«Гарёш. Кто это? А, вспомнил! Так звали меня дома. А Гарёш, это значит, вроде как, Игорь. Это я – Игорь!» — вспомнил Человек. Его никто давно уже не звал по имени. Только в детстве, и он уже сам практически забыл, как звучит его настоящее имя: Игорь, Игорёк, Гарик. У мамы с папой — Гарёш… Не фамилия. Не холодное и обезличенное «Альгод». И, уж тем более, не какой-то там «Бульдожек». Черт. Откуда он знает моё детское имя? Кто он такой? Знакомое ведь лицо» — смерч мыслей прокрутился в голове.

– Да, я — Игорь.-  Сказал и слегка замялся, словно просмаковал забытый вкус. А Вы откуда знаете?

— «Да брось ты. Скрижаль тебе в кисель».   Мёбиус  улыбнулся, да только не печально, как обычно, а весело и по-доброму. «Я про тебя много знаю. Чай будешь? У меня, может, и поесть завалялось», и пошёл в сторону зарослей. Человеку ничего не оставалось, кроме как пойти за ним. Идя за тенью, колышущейся впереди, Человек не мог не отметить, что сутулый, поникший  в обыденности старичок — алкаш внезапно оказался достаточно спортивным, сухим и с неплохой осанкой.

— Но как же…, — вопросы метались в голове, — Как вы здесь оказались?

— Понимаешь Игорь, я здесь часто бываю. Чаще, во всяком случае, чем ты. — В голосе прозвучал смешок. — Что именно тебя удивляет? Что здесь я? Или, что здесь вообще кто-то есть?

— Нет, ну не то, чтобы смущает… Я просто считал, что мои материализовавшиеся галлюцинации…

— Ну, то есть, ты считал, что твои галлюцинации, они, значит, только твои и безраздельно принадлежат одному тебе? Присвоил, так сказать. — Опять смешок – Так вот, спешу тебя разочаровать. Это не совсем галлюцинации. И уж точно, как и всё остальное в этом мире, всё, что ты видишь, доступно другим на равных правах с тобой. Просто не у всех возникает в необходимость видеть. А я здесь, так сказать, вообще, ассимилянт. Постоянный эмигрант по убеждениям, так сказать.

Заросшая тропа шириной в развёрнутые плечи одного человека поднималась в гору, и с непривычки, да с похмелья Человека начинала мучить одышка. Да и пить хотелось просто невообразимо. Но он изо всех сил пытался успевать за маячащим в сумраке светлым пятном: «Послушайте, Мёбиус! Да скажите Вы наконец, где мы находимся? Где город?»

— Город? Можно сказать, что он здесь. А с другой стороны, его здесь нет. По крайней мере, в этом состоянии тебя. Ты помнишь, как сюда попал?

— Смутно, честно говоря.. Я помню, я бежал по тропинке. Вернее, там, в детстве бежал. А потом тут, в своём времени. И я, честно говоря, не понял. Запах был, вкус. А потом, бац, и всё по-настоящему.

— Ну вот. Запомни, как это было. Ты когда-нибудь читал про эталонное состояние? Состояние максимальной чистоты твоего сознания от твоих же собственных мыслей? Вот то, что в какой-то момент с тобой и произошло. Уж не знаю, как, но ты стал свободной воронкой – в один конец энергия вошла, из другого вышла. Скорее, это даже похоже на песочные часы с открытыми по краям колбами. В это момент  ты синхронизировался. Так получилось, что с этим местом. Вспомнил его, так сказать, на уровне органов чувств. А потом и реальность пришла в соответствие.

— Как это вспомнил? Что-то я не помню, чтобы я здесь уже бывал.

— Бывал, ещё как бывал. – Проворчал Мёбиус. – А то, что не помнишь – тоже верно. Никто не помнит, как правило.

— А как бы мне теперь обратно?

— А что, очень хочется? Родные кандалы ноги не тянут? — И Мёбиус совсем зашелся веселым кашляющим хихиканьем. Успокою тебя, и город, и дом твой стоят на прежнем месте и преспокойненько тебя ждут. Надолго твоей синхронизации, боюсь, не хватит.

Впереди тропинки просветлело, они прошли ещё несколько десятков метров, и вышли на небольшой открытый уступ, где стояло строение. Оно было очень простым – фактически параллелепипед с плоской крышей и словно отлитым из непонятного мутного, но прозрачного материала фасадом. И очень небольшого размера. Величиной, наверное, с положенный на траву строительный вагончик. Старик подошёл, толкнул часть стены, и в ней открылся проём. Обычный струганый стол, пара стульев, всё состоящее из перпендикулярно соединенных балок, и гладкий параллелепипед вместо стола. На нём стоял белый в красный горох и с жёлтыми потеками чайник со свистком и эклектический набор посуды в стилистике студенческого общежития.  Пол из обычного нешлифованного  дерева пискляво скрипнул под босой ногой. Мёбиус задумчиво поболтал чайником, который на фоне голубоватого светящегося параллелепипеда и общего минимализма выглядел, как фетровый тапок в магазине Prada. В чайнике что – то булькнуло, и он был поставлен на место. А о неполированную поверхность стола  стукнули две кружки – одна с нарисованным истёртыми от времени синими мазками олимпийским мишкой, вторая – просто белая с красной полоской поверху и отколотым краем.

— Воду снова забыл. — Буркнул Мёбиус. — Никак подачу из источника наладить не могу. Всё с собой носить приходится.  -Так вот, Игорь. Ты сумел синхронизироваться с этим местом. Случайно, нет ли, не могу утверждать. Но, судя по тому, что ты говорил день назад в магазине, отнюдь не случайно. Вот и затянуло тебя сюда. Это не для всех так. Обычно, взрослым мешает сознание. Наслоения жизненного опыта, так сказать. Но получиться может. Нужна только способность отцепиться от своего «Я». От Эго, сдавленного в собственной окаменелости, если хочешь. Ну, и спусковой крючок. Вот и думай, где ты этот крючок нашёл.

— Озеро! — Сразу вспомнил Человек. — И по голове сильно прилетело! – И тут же подумал про себя: «Стоп. Значит, мне по голове. А что же тогда прилетело Мёбиусу?»  

— Ты меня сейчас спросишь, а как я сюда попал? — предугадал вопрос Мёбиус.  А со мной, Игорь, немного другая история. Я просто на этом уровне существую чаще и больше, чем на вашем. Что у вас там делать? Я, если можно так выразиться, Проводник. В городе смотрю за вами, осознанных из одурей вычленяю. Вас, осознанных, немного, я и поглядываю. Подноготную изучаю. Может, кто грань пробьёт. Вот тогда приходится помогать. Адаптировать. Но это, скорее, из разряда чудес. Хотя, изредка случается.

Человеку вдруг очень захотелось, чтобы от души отлегло. То, что давило на него все прошедшие дни, всё скопившееся отчаяние, требовало выхода.

— То есть я не ненормальный? А я уж думал, что схожу с ума. Слушайте, Мёбиус, это же не единственная моя галлюцинация за последние дни. Животных вокруг вижу, вместо людей. Понимаете? Со мной же сразу всё началось. Сначала это озеро… Чайка откуда-то на голову упала. Потом то ли сотрясение, то ли переохлаждение. Я так и не понял, если честно. Потом эти морды. Идёшь по улице – одни животные вокруг. А приглядишься – вроде и нет ничего. Я же все эти дни места себе не находил. Думал всё. Конец жизни. Карьере. Как же мне теперь с этим жить?!

— Да успокойся ты. Ничего с твоей жизнью не случится. Хотя, поменяется она, конечно, изрядно. Морды звериные, говоришь? Ну так оно ж и понятно. Это одури. Одержимые они, зависимые. От подсаженных идей, чужих убеждений, кажущихся своими желаний. От стереотипов и догм. Разные определения существуют. Вот ты и видишь настоящее, то, что неестественно для разумной жизни. Вот и всё. Раньше, просто, в одном уровне с ними был, не замечал. А тут, видишь, вышибло тебя.

— А почему кто то становится черепахой, кто то кротом, кто то гиеной? Почему, например, не бабочкой? Или, к примеру, лебедем?

— Ну, как бы тебе объяснить. Лебедь, если кто по жизни есть, то он и останется лебедем. Но стать лебедем – это ещё заработать надо.  А чаще всего, случается не так. Что тому виной… Может, слабость человеческая…. Я не знаю. Видишь ли, это не совсем животные. Это то, на что твоя сущность больше всего похожа. В большинстве из вас, людей, изначально при появлении на свет, изначально присутствует некая земная часть. Говорят, что она нужна, чтобы заякориться и удерживаться в вашем мире… Выживать, конкурировать… И тогда она даже полезна бывает, если не распоясывается. Вот только со временем, что-то всё чаще идёт не так… Сущность растёт. Берёт верх. А светлая человеческая часть скукоживается. Деформируется.  Почему так, точно сказать не могу. Может, другие, такие же искажённые к себе тянут… Алчные, завистливые, унылые, трусливые, лживые. На выбор, в ком чего больше.  А теперь представь, что в человеке самого-то человека всё меньше и меньше. Вот они и пухнут. Захватывают тело и мозг целиком. А свету человеческому там так мало места остается, что, считай, и нет его уже. Только и свободы выбора у такого Одуря, — а это они, Одури и есть, больше нет, считай. Только гонка за не своим. Ну и рефлекторное реагирование. Это, когда не думают, а просто делают первое, что в голову придёт, без попытки осознать, что на самом деле-то происходит. – Мёбиус сделал паузу, внимательно разглядывая Человека. —  Ты сам то, кстати, давно внимательно в зеркало смотрел?

Человек вдруг отметил, что у Мёбиуса, в общем – то и не старого, как оказалось, очень яркий стальной цвет глаз. Которыми он пристально смотрел прямо  в глаза собеседника, практически не моргая и не отрываясь. Не теряя контакт даже тогда, когда речь усиливалась живой, и в целом улыбчивой мимикой. В отличие от привычного грустного человечка в предбаннике магазина он вообще выглядел озорным, а уголки глаз, как и всё лицо, были испещрены глубокими морщинками, подлетающими ни концах к верху задорными хвостиками. На старого худого, продутого солеными ветрами до иссушенности моряка из старого романа он был похож. Вот на кого.

«Смотрел ли я на себя в зеркало», — подумал он:

— Да вроде, смотрел, всё нормально было. — Сказал тихо, а про себя подумал: «Не так задорно, как у тебя, фитнес-икона для престарелых, но вроде выглядел с утра я намного лучше, чем ты. Это уж к бабке не ходи»…

— Ээээ, нее.! — Мёбиус будто в паузах слышал его мысли и отвечал на них. Ты, когда в зеркало на себя смотреть будешь, ты фокусируйся на раме. Или на каком-то предмете за собой. И старайся думать, будто это ты в детстве сейчас находишься, и в зеркало на себя смотришь. Лицо своё постарайся вспомнить, как и что было в тот момент. Тогда, возможно, и сможешь заметить искажения. А так нет.  Если есть в тебе одурь, то он тебе не даст. А он, так или иначе, в каждом есть. По крайней мере, абсолютно чистых я в вашем мире пока не встречал. Ты, кстати, про спусковой крючок что-то начал рассказывать?

«Спусковой крючок. Вот, старый инквизитор. Что ты докопался до меня. Плохо мне, я выпить хочу. Да и стоит ли мне тебя во всё посвящать, можешь ведь использовать» — взметнулась мысль. Человек помолчал. Повис момент выбора.

— Гарёш, посмотри вокруг. Ты ведь не дома у себя. Можешь, конечно, не отвечать на мои вопросы. Но тогда ведь и на свои не узнаешь ответа. — Вновь так странно прозвучавшее детское имя словно выстрелило в уши, выбив из ступора.

— Чайка там была, Мёбиус. — Пугливо и от этого тихо сказал он. И только в этот момент понял, что выдает чужому свою самую сокровенную тайну. Тайну, незаметно для него самого ставшую таковой. Тайну про своего нового, пожалуй, самого близкого друга. «Свалилась с неба мне на голову, да так, что я думал, череп на кубик Рубика раскрутится. Случилось что – то с ней, крыло себе сломала, не жилец, в общем, был пацан. Сейчас дома у меня живёт».

Мёбиус опустил глаза вниз и вдруг стал серьёзным. «Пацан говоришь… Значит, уже познакомились. Береги его. Животные, Игорь, тоже бывают Проводниками. Ещё похлеще нас. Не все, не всегда, и иногда совсем не туда, куда мы хотим, но бывают», — потом промолчал ещё, и Человек вдруг услышал нарастающий шум, похожий на рокот горной реки, и холодный неуютный ветерок внутри: «Ну, и мне придется тобой заняться. Судя по текущей балансировке, долго ты здесь пока не протянешь. Пока живи. Радуйся! Ну, а дальше – посмотрим.

Чувствуя, как ему становится нехорошо, Человек поставил початую кружку. Мёбиус смотрел в упор стальными, почти светящимися глазами и продолжал что-то говорить, но его уже практически не было слышно. Шум нарастал, переходя в рёв водопада. Человеку показалось, что из спины у него во все стороны вырастает свистящая, дышащая космическим холодом , ртутная  зеркальная воронка. Боковым зрением он увидел, что она охватывает его  с боков. Затем мир впереди вокруг поплыл, покрылся рябью и свернулся в блестящий новогодний елочный шар. И последнее, что на нём сверкнуло – две яркие стальные светящиеся точки. Глаза Мёбиуса.

---

14. Жизнь. Вид сверху.

Скальный Город внизу жил своей жизнью. Чайка Карасик провел целый день, наблюдая за тем, что происходит там, под ним. И это было ужасно любопытно. Ведь до этого он ни разу так близко не видел человеков в среде их обитания. А тут ещё и чувство относительной безопасности позволило ему быть внимательным. Сначала их было мало, и они, ежась и кутаясь в серые шкуры, как небольшие кляксы ползли внизу. В основном, почему – то, по одной и той же линии, редко отклоняясь в стороны.

«Странно, почему», — подумал Чайка Карасик: «неужели им совсем ничто не любопытно и не хочется найти лишней еды?» Судя по спешке и суете, жители Скального Города совсем не были заинтересованы в какой-либо незапланированной добыче. Редко с ними вместе из подножий огромных каменных скал выходили другие животные. То похожие на таких же маленьких человеков: на двух ногах. То на четырёх и с хвостами. И уж эти-то, четвероногие, вели себя вполне нормально: нюхали всё вокруг и носились кругами, выискивая что-то. «Наверное, вкусненькое», — подумал Чайка Карасик. Правда, стоило только маленьким  животным что-то найти – и большие животные неизменно оттаскивали их от с таким трудом обнаруженных находок. «Странно, почему?», — размышлял Чайка дальше. – «Зачем им гулять вместе, если одни мешают другим жить и любопытничать? Может, это игра такая? Без неё им скучно?»

Он обнаружил ещё одну странную вещь: несмотря на то, что наверху: и в небе, и на ветках деревьев кипела жизнь, а над всей этой суетливой чехардой сегодня светило яркое солнце, человеки редко поднимали глаза. По правде говоря, вообще вверх не смотрели. И Карасика, естественно, не видели. Наверное, именно от этого, до определенного возраста они казались Карасику просто чёрными кляксами на земле: ничего не смыслящими, и только движущимися по прямой к определенным целям. В этом, скажу я вам, возможно, он и не был так уж неправ.

Чайка Карасик вспомнил, как мама с папой впервые брали его с собой на охоту в Город. Вместе они летали только до окраины. Глубоко в Скалы он начал летать намного позже, когда уже остался один, а на помойке практически не осталось еды для колонии. Когда родители ещё не ушли, чайки были куда менее жадны и более осторожны.

«Смотри, малыш», говорил ему папа: «Мир – не враг тебе, а друг. Но, только тогда, когда ты знаешь его законы. Не провоцируй других. Белый цвет твоих перьев может не понравится другим существам, и они нападут. Старайся взаимодействовать с другими только тогда, когда это неизбежно, и ты сбережешь много сил. Но, если уж вступаешь в бой, бейся до конца». Вместе они нарезали несколько кругов над дворами окраины, и лишь потом садились на мусорные баки.

Однажды, они чуть не погибли. Было жарко, они полетели к Водяному Окну мышковать. Стояло июльское марево, мыши в свежей траве как раз вылезли на самую поверхность, и их было хорошо видно. И только они синхронно упали вниз, чтобы на спор схватить свежую добычу, когда громкий хлопок  заставил их взметнуться обратно. В тот раз им очень повезло. В той самой точке, где только что они с отцом наметили цель, лежало, и отражало глазами плывущие облака мёртвое тело. Это позже Карасик узнал, что так выглядит злейший враг чаек, кошка. Но в тот момент всё, что он увидел и запомнил, были бессмысленные стеклянные глаза, смотрящие из кучки тусклой, только что шевелившейся на теперь обмякших и безвольных мускулах, шерсти. Это было первая в его жизни смерть. Смерть не добычи. Смерть охотника. Равного ему существа.

«Она охотилась на нас, но что-то её убило. Или, кто -то», сказал тогда отец. «Всегда помни малыш, не охотник забирает у тебя жизнь. Жизнь каждого из нас забирает Небо. И не важно, преследователем, или преследуемым ты в этот момент себя считаешь. На каждого охотника найдётся другой охотник. И каждая жертва  может найти как Смерть, так и Силу».

Силу. И в смерти можно найти силу, запомнил он. Тогда, с папой, было безопасно. Где угодно с ним было намного безопаснее, чем даже в этой стеклянной пещере на Человечьей скале. И папа был таким мудрым. Он научил Чайку Карасика ощущать мир так, словно в каждом событии, в каждой паутинке, проносимой ветром мимо, был глубокий и заранее кем-то продуманный смысл.

В этот яркий солнечный день на балконе у Человека дома, Чайка Карасик заметил ещё одну странную, неочевидную до этого вещь. Эти существа внизу, на ярком свету оказались чем-то гораздо большим, чем просто фигурами. От каждого из них, от кого-то чётче, будто краска, от кого-то размытее, словно лёгкий дымок,  шли в стороны полупрозрачные, словно из тумана, щупальца. У маленьких они, как правило, были светящиеся, радужные, оставляющие позади цветной, еле – заметный шлейф. У взрослых – чаще темные или серые. Иногда мощные и густые, действительно сливающиеся ближе к центру в сплошную непрозрачную кляксу.  И очень редко светящиеся и цветные, как у маленьких. И это побочное наблюдение очень озадачило Карасика.

 «Может, Человеки, это вовсе и не Человеки, а просто такие диковинные животные – носители светящихся  клякс? Как бабочки – это гусеницы, носители красивых крыльев? Кстати, а у моего Человека какое было свечение? Дай – ка вспомнить…».

Он пытался, но тогда было темно. Вроде, серое, как у всех. Ну да, наверное… Серое. Или может быть, синее? Или же это была тень?

Картина художника Игоря Беспалова «Полёт Чайки».
Художник живёт в г. Сочи, и всё его творчество пронизано звенящей синевой моря и воздуха и романтизмом курортного приморского города.
Кроме сюрреалистических картин художник создаёт живописную летопись архитектуры города — с натуры и по архивным документам.

Дети – мудрые существа. В толпе людей они всегда распознают и выберут самых добрых и искренних Других. И их невозможно обмануть ничем напускным – ни во внешнем виде, ни в поведении. Они всегда распознают ложь, даже если Другие лгут не нарочно, или вообще, лгут только себе. Вот так сидел ребенок чайки на балконе, и разглядывал других человеческих детей, животных и вечно несущихся, не видящих дальше собственных ног, и не слышащих дальше собственных изречений, взрослых. Времени у которых не хватало ни на скатывающиеся с сапфировой ледяной горки неба пушистые тушки облаков, ни на обмерзшие хрустящим стальным инеем волнорезы — деревья, ни на ловящих крыльями обжигающий морозный поток серферов -птиц, ни на маленького Карасика, вместе с огромным Мирозданием наблюдающего за ними сверху.

В этот момент где-то там, ещё далеко, за линией голубого горизонта, где собрались в одну гигантскую, простертую в небо яростную когтистую кисть, самые высокие утёсы Скального Города, садился в электричку Человек. Человек, когда-то забывший, что на самом деле он – Игорь. И что у него давным-давно были те, кто звали его Гарёш, кидали в солёные волны и кормили пирожками с капустой, плакали вместе с ним и смеялись. Давным-давно, когда он ещё не был так уверен, что нужно, оказывается, придирчиво отбирать себе того, с кем можно быть близким. А знал, что нужно просто позволить близким быть в собственной жизни. Быть, пока они ещё могут в ней быть. Садился в электричку Человек, который ещё не знал, зачем на самом деле послана ему эта электричка, и куда она предназначена его привезти. Хитросплетения вероятностей сходились из самых разных углов огромной сферы, которая открывалась внизу и вверху, скользили извилинами тропинок, неслись стрелами шоссе и металлическими колеями рельсов, тянулись радужными и чёрными щупальцами живых энергий, стремительно падали с неба маленькой замерзшей чаячьей душой, чтобы столкнуться в определенной точке. Чтобы, превысив критическую массу, пройти свой фазовый переход. И взорваться новым событием, которое навсегда заставит мелодию этого мира звучать в другой тональности. Пусть сам мир этого пока и не заметит. Звучать в одной точке столкновения линий разных судеб. В другой. В третьей. Как маленькие фейерверки, слившись вместе, рано или поздно создадут одно разноцветное зарево. И представлять это было красиво.     

Затем Чайка Карасик увидел Гррума. Гррум был не один. С ним летели ещё двое. Карасик крикнул, чтобы привлечь внимание, и троица приземлилась на крышу ближайшего строения.

— Привет, Карась! Ещё коптишь, что ли? — Радостно прострекотал Гррум. — Так ты и  впрямь с человеками связался! Сумасшедший. Но я рад, что ты живой. Знакомься: это Лаайса, моя сестра. А это – Тюфяк. — И он слегка пихнул сидящего рядом толстяка так, что тот накренился и чуть не сверзился с края. — Мы тебя искали вчера. Только было уже темно.

Чайка Карасик был удивлен: впервые на его веку одни чайки вступались за другую. Тем более, с риском для собственной  жизни.

— Спасибо, Гррум! Очень приятно, Лаайса, Тюфяк! — Он слегка наклонил голову в знак благодарности.  — Ты мне очень помог вчера. Без тебя я бы не справился. — В этих словах была большая доля искренности. Само знание того, что ему хотя бы теоретически хотят и могут помочь, придавало сил.

— Давай, полетели  с нами! — улыбнулся Гррум. — Мы поможем. Я вчера сказал всем, где ты находишься. Эти недоумки в колонии пышут любопытством. Не терпят увидеть. Теперь ты, можно сказать, герой!- И он сделал крыльями фигуру, которая людям бы напомнила орла с джинсов Армани.

— Гррумыч, не могу. Как выяснилось, я не могу летать. — Грустно вздохнул Карасик. Посмотрел на свое поджатое крыло, и краем глаза отметил, что Лаайса аж шею вытянула, чтобы посмотреть, что там за краем его коробки.

— Ой, Карасик, тебе, наверное, больно! — Пролепетала она стеснительно. — Хочешь, я принесу тебе вкусненького?

У чаек вообще не принято было заботиться друг о друге. Разве что, о самых близких. В основном, всё участие заключалась в еде. Что- то, кроме как предложить кусок съестного, чайки в этом плане умели редко. Могли ещё пнуть, чтобы более молодая особь не лезла, куда не надо. Или накричать. Или отобрать не всё, а что-то оставить, если речь шла о чужих. Так делали почти все. Кроме мамы и папы. Они были другими. И такая забота от чужой чайки, тем более такой симпатичной и гладенькой, как Лаайса, вдохновляла.

— Спасибо, Лаайса. — Улыбнулся Карасик. У меня здесь есть. Лучше, прилетайте ещё. Пока я не поправлюсь.

Они улетели, лишь Лаайса грустно оглянулась, и совершила ободряющий кувырок в небе.

Потом наступил вечер. Красное зарево разлилось по замороженному горизонту, в небе появились звёзды. И Чайка Карасик уже вспомнил было про маму… Как вдруг увидел, что там, далеко над землёй, в стороне, где, как ему казалось, осталось Большое Водяное Окно, разливается свет. «Звезда?», — подумал он. Свет становился всё ярче. И Карасик вдруг увидел, как из нее расширяется во все стороны новый горизонт. И он, представил, как маленьким пернатым снарядом летит над Океаном. Таким же, как нарисованный на стене у человека. Океан хмур, по тёмным гребням бегут розовые барашки. Но Карасику не страшно, а весело и счастливо. Вдали тянется светлая полоса берега, уходящая в поднимающиеся к небу заросли горного подножья, а вдоль берега медленно движется маленькая точка. Он вгляделся внимательнее. Там внизу, весело пиная прибой, шёл Человек. Его Человек. И, судя по походке и разлетающимся во все стороны брызгам, он тоже был счастливым.  И от того, что они счастливы оба, Чайке Карасику почему-то стало очень радостно.

15. Назад в темноту.

Яркие блики света ударили Человеку прямо в глаза так болезненно, что пришлось сразу крепко зажмуриться обратно. И лишь после нескольких попыток удалось открыть глаза совсем. В темноте внизу, прямо  на него, текла широкая огненная река. Прошло пару десятков секунд, чтобы понять, что это – огни машин: белые и слепящие, движущиеся в его сторону, и красные – в обратную. Казалось, они с грохотом и шумом уносятся к горизонту, и там исчезают во мраке огромной чёрной ямы гигантским зловонным, сигналящим и скрежещущим водопадом. Иначе, куда ещё может бесследно исчезнуть такое количество светящегося металла. «Стоп. Кажется, я так уже когда-то думал. Или не я?», — дежавю задорно свистнуло в голове, и прошло.

Впереди, буквально в километре, неслась по своим неотложным делам Кольцевая дорога. Было темно, и по времени было очень похоже на поздний вечер. То странное время, когда, по всем ощущениям уже ночь. Но Город ещё вовсю мчится в погоне за остатками свободы, несколько часов которой доступны ему после длинного рабочего дня, занимающего большую часть и так короткой бодрствующей части жизни. Поток машин напоминал давешнюю линию прибоя. Даже находился в том же направлении и с похожим изгибом, что он видел в своем странном наваждении. Включая цепочку невысоких скал, которые теперь превратились в холмики насыпи. За тем только исключением, что от той линии лучилась энергия первородной мощи и мудрости, а от этой – тоскливая суета, словно множество живых существ, вдруг выбрало наиболее сложный и закрученный путь к очевидному концу в скрывающемся за горизонтом жерле бездонного ада. В надежде этот неотвратимый конец обмануть, и, обхитрив жерло, из него ускользнуть. «Как снулые мухи, право слово. Бессмысленно ведь», — подумал Человек.  

С небольшого холма было видно и Кольцевую, и мигающий окнами в морозном мареве спальный многоэтажный человейник. «Там, в бетонных гнёздах, переваривая остатки своих вкусных ужинов, копошатся и укладываются спать перед следующим рабочим днём люди. Это всеядные млекопитающие, которые не брезгуют никакой пищей, склонны захватывать практически все ареалы обитания других существ, делая их либо своей добычей, либо приводя к их уничтожению. Для прокорма себя и своих детенышей им требуется много ресурсов, и от других видов они отличаются тем, что могут использовать в этом качестве даже представителей своего вида, вплоть до непосредственных соседей», – странность этой мысли позабавила его самого. «Программа «В мире животных. Да, была такая в моей юности.  А я? Да что там… Такой же живоглот».

Он вспомнил, как подставил однажды Пашу. Паша сидел с ним в одном отделе, окончил математический вуз, и куда быстрее просчитывал вероятностные расклады тех или иных «политик партии». Живой такой был парень, только хам. И как-то раз пришлось подкинуть Паше вытащенные из общей «праздничной» кассы деньги. Где он сейчас, этот Паша из Брянска… Наверное, в Брянске и сгинул. Туда ему и дорога.

«Паша мешал и был съеден. А кто сказал, что конкуренция должна быть честной. Бизнес – есть бизнес»,  внутри скрипуче хихикнуло что – то вредное и противное. И тут же напряглось от вполне реальной опасности. Ближайший человейник был явно не его. Голова раскалывалась.

«Ботинки то остались там. Во вневременье, будь оно неладно. И как мне теперь?», — босые ноги ломило от налипшей на них холодной грязи вперемешку со снегом. «Не замерзает. Странно, мороз – а не замерзает. Как всё в этом городе – пока похолодает, пока замерзнет, а там уже и оттепель. Ни туда – ни сюда, как в болоте». Человек вспомнил, что где то там, на балконе дома сидит Чайка Карасик, и от этой мысли ему стало немного теплее и веселее. «Оттепели мы ждать не будем», сказал он образу своего нового друга, который смотрел на него умными, и как показалось, смешливыми бусинами: «Нужно идти. Иначе околею тут, дружище, на продуваемом всеми ветрами пустыре. А ты там, неровен час, с голода подохнешь.  Давай, сориентируемся, как-нибудь, по ходу дела». Он стянул с себя шарф, потом пуловер из-под куртки, и начал наматывать тряпьё на ноги. Встал, окинул себя внутренним взором и засмеялся: вид, наверное, был, как у фрица под Сталинградом в 43-м. Затем пошёл вниз. По направлению к Кольцевой.

Карманы были абсолютно пусты. Он проверил. Видно, выронил всё где-то. Да и ни одной остановки общественного транспорта вблизи не было. Попытался голосовать. Мимо проехало несколько машин. Одна, грохочущая поддерживаемой тяжелым сабвуфером музыкой даже притормозила. Раздался смех, в него полетела и разбилась об бордюр в метре позади стеклянная бутылка. Машина, взвизгнув покрышками по асфальту, скрылась вдали. Он даже не удивился.

Благо, повезло, до дома от места материализации – а он не знал, как иначе охарактеризовать это своё явление в холодную неприветливую реальность настоящего – оказалось недалеко.

«Да.. Хреновый из меня Терминатор. По мышечной массе не дотягиваю. Явно никто не даст ни куртку, ни мотоцикл. Ну ничего, так прорвемся».  

Ближайший указатель радостно сообщил ему, что до развилки на его Осиново всего пара километров.

«Хоть в этом смысле повезло», размышлял Человек, идя вдоль бордюра с внешней стороны автотрассы, и пытаясь воротом тонкой куртки отгородить ставшие пергаментными и колючими уши от холодного пронизывающего ветра. «Вот же, чёрт! Столько идти, и не единой пешеходной дорожки не сделали, представители народа хреновы. От народа до власти, как говорится, один шаг. А вот обратно – пропасть. Большой шаг для человека, пропасть для человечества».

Тропинка скакала то вверх, то вниз по скату, иногда приходилось перелазить через обледенелые водостоки.

«Вот бы их всех сюда, и строем прогнать, и ещё ногу заставить тянуть. Что я тут один, как бомж, пусть тоже к простому народу приобщаются. Да и народ хорош. Живет, ест, небо коптит. Любят кого? Только себя. Да и себя-то толком не любят. На выходные — в Молл, из Молла — на работу, чтобы в выходные в Молл поехать. Люди – функции. Они же не умеют любить. Усилий прилагать не умеют. Только делают вид, что любят. Чаще всего, с целью избежать одиночества. Ну, или потрахаться, на худой конец. Никого они толком не любили и не любят. И ладно бы ведь, другим про  любовь лгали…  Себя убедить умудряются. Знакомятся. Трахаются. А то как, «по физиологии-ж надо». Женятся потому, что потрахались. Не разводятся потом десятилетиями потому, что надо

как-то детей, машины, квартиры делить. А нафига… Главное, на выходные – в Молл: полкорзинки еды, полкорзинки туалетной бумаги. И тянутся, тянутся своими жадными щупальцами к останкам чужих душ. Но и их превращают в дерьмо. Разве, это про любовь?  Всегда вместе с кем-то, и всегда одиноки… А лучший способ избавиться от одиночества какой? Заболеть шизофренией. Вот, к слову, у меня почти получилось! Венец творения. Адам, пресыщенный благами цивилизации. А походи-ка по её плодам без ботинок… То-то же!»  

К моменту, когда он подошел к дому, ноги и уши практически ничего не чувствовали. И даже в таком состоянии, валясь с ног, он встал, как вкопанный. В темноте, на краю микрорайона, по-прежнему стоял, помаргивая желтыми и синими окнами дом. И у подъезда тихонько шевелила тенями веток старая яблоня. Да, та самая яблоня, а вовсе не клён, который виделся до этого. Но что-то снова неуловимо изменилось. И желание разобраться в незнакомом ощущении, животное чувство, что что-то не так, и остановило на полпути.

«Так».  — Человек обвел глазами двор. – «Вон там. За детской площадкой. Или показалось?» Ещё вчера там, вроде, была засаженная по периметру густым кустарником автозаправка. Там ещё забредшим в город диким собакам было удобно, и буквально накануне сидели одури — алкоголики… Сейчас на месте заправки, да и вообще по всей просвечивающей через кусты панораме, окружающей дом, росли деревья. Лес. И никакой промзоны и заправки не было в помине. В темноте было не очень видно, но весь двор по заднему периметру обступила растительность, неведомо как добравшаяся сюда с задней границы огороженных заборами складских ангаров. Добравшаяся за двое суток, пока его тут не было.

«Вот дела. А дед-то был прав. Чем дальше, тем страшнее. Хотя, лес куда живописнее этой помойки». Сиреневый куст, вроде, торчал, шевеля замёрзшими ветками, на месте. На месте лежала и бетонная балка, но никаких привычных пьяных клиентов там не было. «Может, поздно уже? Да вроде они всегда допоздна заседали?».

У подъезда сидел сосед. Тот самый, молодой, с третьего этажа. Он был абсолютно трезв, человекоподобен, а его продолговатое и совсем не синее лицо лучилось радостной улыбкой. Сосед улыбался, глядя куда-то в небо.

— Привет. — Человек кое-как дохромал до лавки, и упал. Нужно ведь было ещё как-то открыть дверь и дойти до лифта. — Не знаешь, что это всё значит?

-Привет. И Вам не хворать. — Сосед как было, не снимая с лица улыбку, повернулся к нему. — Что значит, «что это всё значит»? Просто сижу в тишине, гляжу на небо. Или, Вы о чём?

— Да я про лес. И про тебя, собственно. Протрезвел, что ли?

Лицо соседа начало вытягиваться, улыбка слегка уменьшилась в размере.

— А что про лес? Лес, как лес. Всегда такой был. Вы в том смысле, что ветки деревьям обрезали? Так это, вроде, пару дней уже, чтобы на площадку не упало.

Потом он опустил глаза вниз, и увидел ноги, с намотанными на них обрывками истрёпанного в хлам свитера.

— Да что это с Вами? А ну пойдёмте! Я помогу! — Сосед перекинул руку человека через плечо, и начал пытаться его поднять.  — Где так попали? Пили, что ли?

— Сам ты пил, огрызнулся Человек. Из автобуса неудачно вышел. Не из того, и не в том месте. По литроболу ты ж у нас тут главный спец.

— Да бросьте Вы, откуда Вы это взяли только. Нам, специалистам профессиональной транспортировки, нельзя. У нас оборудование дорогостоящее. Нас каждое утро проверяют.

Сосед, несмотря на малый рост, оказался крепким, навалившись на него половиной тела, идти было куда легче. Но, несмотря на боль в ногах, Человека очень донимал один вопрос.

-Так я ж тебя, вроде, такелажником устроил? Ты тут, с алкоголиками за сиренью сидел? Я тебе ещё визитку дал.

— Да погодите Вы. — Сосед даже остановился на минуту. — Вы же меня по телефону прямо тут и порекомендовали. Высокотехнологичное оборудование, системы слежения и видеодемонстрации, специалист доставки, офис в центре. Помните? Я ещё с женой и младшим гулял, а Сашка болел, как раз. Вы мне очень тогда помогли, я без работы уже и не знал, может пить пойти… Вы то как? Что-то с Вами случилось серьёзное наверное. Помощь нужна будет – за мной должок. Давайте, пойдёмте скорее!

Они поднимались наверх, и Человек с грустью думал, что пил, похоже все эти дни не сосед. Но не смог не задать последний вопрос.

— А двое там за кустом всё время торчали, где они?

-А, эти то… Бомжики? Так я же, чтобы от детей подальше, ментов сюда вызывал. Они тут пару рейдов сделали, а эти и ушли в сторону помойки. Давно было. Не возвращались с тех пор. Ну всё. Идите домой скорее, а то замёрзли, небось, напрочь.

 Лифт закрылся, увозя на третий этаж ещё одну неразрешимую загадку.

16. Чаячий Бог.

Первое, что услышал задремавший Карасик, был звук, негромкий шорох там, внутри, за дверью балкона. И малыш обрадовался ему, как радуются дети, которые сидели долго дома одни, и услышали скрежет ключа в замочной скважине. Предвестник прихода любимого человека. Сначала раздался звук, а потом в чёрную комнату ввалилось облако лёгкого и полупрозрачного радужного света.

«Ух ты! Он светится! Я так и думал!», Чайка Карасик даже испытал некоторую гордость за своего Человека: «Почти все серые, а мой – радужный!» Потом фигура из потихоньку рассеивающегося облака подошла и взяло его на руки:

— Привет, доходяга! Как ты тут жил без меня? Я тебе сейчас такое расскажу! Только, душ приму. А то холодно.

 – Привет! — Пропищал Карасик. — Я соскучился!

Потом они сидели кто где: на столе и за столом. Человек весь лучился образами. Синий тёмный прибой, линия заката на горизонте, знобящий холод и огромное темное жерло, куда улетает триллион металлических скрежещущих огней. «Мы видели одно и то же!», понял Чайка. Потом  спросил:

— Слушай, а скажи, пожалуйста, почему некоторые люди светятся, а некоторые нет?

— Я не знаю. Я не вижу. — Задумался человек. — Но, наверное, и вправду светятся, если ты так говоришь. Ты же, наверное, видишь по-другому. Если бы я верил в Бога, и мог объяснить тебе про него, я бы сказал, что это светится душа. Или, может, истинная сущность человека. Ведь, чтобы была светящаяся сущность, не важно, в кого именно ты веришь.

— А почему некоторые не светятся? Совсем?

— Малыш, я правда не знаю. Может быть, они просто забыли, кто они и зачем они здесь, и перестали светиться?

— А как можно забыть, зачем мы здесь? Это же очевидно! Мы здесь, чтобы познавать мир! Он же такой большой, и пока у нас есть глаза и крылья, мы можем его познавать. А ещё, мы можем быть с другими. И познавать друг друга, пока не исчезнем. Жалко, времени бывает маловато! — И Чайка грустно опустил голову.

— Ну, они об этом, наверное, и забыли. Занялись чем-то другим, как им кажется, более важным.

— И что? Получается, этот твой Бог их не видит?

— Ну да. Получается, что так. Не видит.

— Слушай, а те, кто светятся, с космической высоты, наверное, кажутся  такими маленькими яркими светлячками, которые перемещаются по земному шару?

— Может быть, малыш. Может, это они светятся сами. А может, это Мироздание отражается в них. А взамен ведет и помогает.

— Ух ты! А представляешь, вдруг мы все – это такие глаза Мироздания? Или твоего Бога? Он видит нашими глазами, плещется в воде нашими телами, ловит грудью ветер и греется на солнце с помощью нас. Как бы он иначе смог бы?

— Да, малыш. Наверное, без нас никак бы не смог. У Бога же нет глаз и рук. И тела нет, наверное…

— А какой он ещё, этот твой Бог?

— О … Этого тебе я сказать не могу. Никто, пожалуй, не скажет. Наверное, только, что он большой. И включает в себя и меня, и тебя, и каждую травинку в этом мире. А некоторые считают, что его вообще нет. Может, и нет. Только, что – то большое всё равно включает в себя и меня, и тебя. И любую травинку в этом мире.

 — Тогда я знаю. — Сонно протянул Чайка. — Тогда это Океан. Он большой, добрый, и всех включает в себя.  И тебя включит, если захочешь. Туда ушел мой папа. Значит, Бог – это и есть Океан. — И уснул. А вслед за ним уснул и Человек.

17. Про относительность добра и зла.

— «Слушай, Ларис. А помнишь Пашу?». Он обернулся, и посмотрел в сторону мясистых зарослей. Там, отражая грустным лицом серый отсвет окна, привычно жевала ручку Лариса. Мясистые заросли колыхнулись вперед, словно почувствовали его взгляд. Лариса сегодня была вообще не такая, как всегда: ранее пегие, а теперь, скорее каштаново — рыжие волосы были собраны в строгий хвост, сама она как то посвежела, лицо очертилось четким овалом  и казалось лет на 10 моложе обычного. Даже взгляд оказался умным.

«Может быть потому, что грустный? Кстати, сколько ей лет? Я ведь ни разу не интересовался… Думал, под  пятьдесят. А сейчас кажется, моложе.  Лет сорок, максимум», подумал Человек.

— Это тот, который с Брянска? Умник такой шарнирный в очках? Перспективный был парнишка, жалко сдулся. А что это ты про него вспомнил?

 — Зря я с ним, наверное, тогда так сцепился, как ты думаешь? Работал бы себе и работал. Я бы всё равно это повышение выиграл.

— А что ты такого сделал, Альгод, я что-то не поняла. Ну, на место ты его пару раз поставил. Недочеты его озвучил на общем собрании. Это ведь честная конкуренция. Каждый должен лезть наверх сам, тут не до жеманства. Или тебя совесть замучила? Так если замучила, то запоздало, что-то. — Лариса говорила странно. То ли всерьёз. То ли подстёбывала. Не понять.

— Понимаешь, там было ещё кое-что. — Человек задумался, но решил всё таки заканчивать со внутренним червяком. — Я никому не рассказывал. Нечестно я тогда поступил. Лишних карточек себе вытащил в эту монопольку.

— Ааа. Подставил, что ли? А я-то всё думала, кто ж ему кассу корпоративную в карман запихал. — Неожиданно легко рассмеялась Лариса. — Всё гадала, кто же додумался нашего умника – выскочку хамоватого уволить? Так и подозревала, что это ты был. Кто же у нас может так ещё. Решительно, без страха и упрёка?

«И чести». — Подумал про себя Человек. — Так это что, получается? Все догадывались?

— Ну, как тебе сказать… Там, в принципе, не один ты желающий был. Подозревали, конечно, тебя. Нечестная конкуренция, типа. Только ведь и он нечестно. Помнишь, результат твой, с неожиданным статистическим провалом критической величины на втором году реализации? По проекту «Потребительская мобилизация?» Кто первый присвоил? Запомни, Альгод. Не бывает нечестной конкуренции. Бывает недостаток личной храбрости, чтобы реализовывать любое задуманное любой ценой, дозволенной тебе самим собой.

— Недостаток личной храбрости… А где он, край личной храбрости? Так ведь до многого можно дойти. Нет, я понимаю, конечно. Око за око. Но так и до полчерепа за зуб докатиться недалеко. Есть же какие то универсальные понятия добра и зла?

— Ну… — Лариса вдруг неожиданно, словно актёр в момент выхода на сцену, изменила выражение лица. Из задумчивого оно стало собранным, жёстким. Даже скулы проступили на округлой физиономии. — Вот представь себе. У тебя в подъезде живет бабушка. Божий одуванчик такой. Седенькая, старенькая, плохо одетая. И знаешь ты, краем уха, что сын у неё алкоголик. Приходит, бьёт, деньги отбирает. Как, жалко бабушку?

— Да, жалко, пожалуй. — Заинтересовался Человек. — И что?

— Ну вот, предположим, решил ты ей помочь. Не деньги давать, нет. Сын – алкоголик отберет. Начал ты ей, предположим, еду в супермаркете покупать. Себе пакетик, и ей – пакетик. Нормально, вроде, да? Вроде, добро?

— Ну да. Я считаю, это вполне себе моральный поступок. Особенно, если у самого излишки. Я и маме помогал, и сестре помогаю. Мама старенькая уже была и жила далеко. А тут, если ребенка нормального, в жизни стоящего на обеих ногах нет, вообще непонятно, как жить. Кто таким старикам поможет, если не мы.

— Вот, и я так считала. А теперь представь. У знакомого  моего, про которого я тебе рассказываю сейчас, она продукты-то брала. Неделю брала, другую, третью. А потом в налоговую то его и застучала. Мол, на нетрудовые доходы человек живёт. Машина у него больно богатая, да квартира дорогая трёхкомнатная в центре куплена. По наследству бы досталась – так другое дело. А то, коли куплена, так на какие такие доходы? Позавидовала, наверное. До этой благотворительности она же этого знакомого, наверное, знать не знала. А если и знала, то внимания не обращала.  Да ещё и сын – алкоголик повадился под дверью сидеть, и денег на бутылку клянчить. Не дал пару раз – во враги, хуже всякой швали, превратился. Хуже тех, кто на них вообще внимания не обращал. Вот такие дела…

— И чем кончилось?

— Да как чем… Налоговая его крутить стала. Оштрафовала. Потом ещё выяснилось, что у него вдобавок к торговому бизнесу  полулегальный заводик был по сборке какого-то барахла. Накрыли его, короче. Самого посадили, а заводик отжали. Видать, до этого уже враги были. Так я это к чему говорю… Нет универсальных представлений о добре и зле. Есть навязанные. Типа «бабушкам всегда надо помогать». А есть твои представления. В соответствии с твоим опытом и твоей совестью ты и формулируешь для себя, что такое добро и что такое зло. И только тебе решать, во что ты веришь. И какое добро и зло ты понесешь в этот мир. Я так считаю.

— Понял. — Грустно кивнул Человек. — Только вот по поводу Паши всё равно свербит. — Потом помолчал чуть-чуть, и спросил — А ты-то к этой истории каким боком? Соседкой, что ль, была?

Лариса как то осела. А только что сосредоточенное лицо устало оплыло горечью вниз. Она долго меряла его глазами, будто не решаясь сказать.  — Нет, Альгод. Не соседкой. Главным бухгалтером. И женой. Он на себя всё взял.

Человеку вдруг стало так стыдно, будто он мог тогда чем-то помочь Ларисе во всей этой истории, да всё прошляпил, пропустил, увлеченный собой. Да ведь не мог. Даже не знал он её тогда, когда всё это случилось. А всё равно не по себе, сильно не по себе стало.

— Да, Ларис.. Понял. — Потом ещё помолчал и тихо добавил. — А зовут меня не Альгод, а Игорь Юрьевич. Тебе можно Игорь.

---

18. Посвящение.

Сегодня они должны были с Региной ехать к идеологическому руководству. За прошедшие дни он вообще узнал для себя много нового. Что контора их, оказывается, не предоставлена сама себе, а работает под неким «Главком». И что занимаются они не только потребительским планированием по заказу крупных корпораций. Сегодня предстояла поездка в этот самый Главк. Ну, по крайней мере, так они его между собой называли. Знакомство с действительно серьезными людьми, которые курировали деятельность десятков таких организаций. И Регина вызвалась проводить его.

— Мероприятие не из лёгких, мой Бульдожек. — Вздохнула она, и прикоснулась губами к его виску. — Одному будет тяжело. Хоть ты и будешь великим и успешным у меня.. Но всё же… Съезжу-ка я, пожалуй, с тобой, если  ты не против?  

Он был скорее против. Что значит первая встреча с важными людьми? Ну, выслушает ценные указания, ну скажет что-нибудь умно-подобострастное в ответ. Тем более, что он – по рекомендации, и вопросов, в принципе, много не должно быть. Первый раз, что ли? Он не считал себя маленьким, чтобы его на рабочие встречи сопровождала мамочка. Вот, то ли дело, полурабочие тусовки. Когда все к концу уже слегка подшофе, и нужно шикануть. Вот тут ему, как альфа-самцу, красивая, да нет! — лучшая женщина, самая сексуальная и породистая на всем обозримом пространстве, была как нельзя кстати. А тут что? Полчаса трясения животами и переливания из пустого в порожнее? Но он почему-то он опять смалодушничал, и сказал: «Конечно, лапуля, как ты скажешь!». Почудилась ему в её то ли словах, то ли интонации, еле ощутимая угроза.

Вообще, с Региной всё было хорошо. Даже очень. Он ездил на работу, изучал новые документы, а она вводила его в курс всяких глобальных корпоративных процессов. Новизна впечатлений от безумного видения мира слегка подернулась вуалью из тончайшей сахарной ваты. Дискомфорт от неожиданного изменения привычных вещей и необходимости различать одурей и людей с численным  преимуществом не в пользу последних, по-прежнему преследовал. Но работать приходилось существенно меньше в виду того, что Регинин папа сильно его разгрузил. А сладкие вечера в царской Регининой квартире существенно скрашивали последствия внутреннего сдвига.

Да, кстати, машину они ему купили новую. Такую, о которой он давно мечтал. Горько, при этом, понимая, что заработать на такую мечту сможет только после пяти лет жёсткой экономии на всём. Ну, или продав квартиру. А тут – бах! – и разом такое счастье. «За успешное окончание важного проекта тебе от папы премия!» — сказала тогда Регина.

Премия щерилась хищным взором матричных фар и так заманчиво пахла свежей кожей, что превзойти её по заманчивости, ангельским глазкам и запаху могла только сама Регина. Да и то не всегда. Машину он назвал Акула.

На этот раз она, ну то есть, Регина, а не Акула, была реально вне конкуренции. Стояла обычная давящая пасмурная слякоть. Регина так легко влетела в черной блестящей шубке и абсолютно чистом сияющем лаке на аккуратных ножках, так пахнула пряным, что у него, как всегда, слегка поплыла крыша. Сонм суслов и ехидн с редкими человеческими исключениями, как в банке скученный в едином офисном пространстве, делая вид, что пялится в мониторы, проводил божество из Головного офиса краями опущенных глаз. Он это видел. Он вообще много начал замечать в поведении, что называется, людей. Такого, что абсолютно пролетало мимо раньше.

Небольшое пятиэтажное, тёмно – красное здание, как будто из выжженного пожарами кирпича, пряталось за огромным готическим замком Управления национальной защиты. Впереди, на огромной городской площади, увенчанной круглой цветной макушкой Фонтана Беззаботного Детства, странно дополняющего мрачную готику, кипела жизнь. В пять рядов стояла пробка, водители периодически погоняли друг друга гневными сигналами клаксонов. А прохожие, кутаясь от снега с дождем в одинаковые квадратные чёрные робы, выныривали из подземных муравьиных ходов — переходов и спешили по своим делам. Им пришлось пройти пешком: даже служебному «кадилу», как он называл  дорогой чёрный кадиллак, который выделил под них Папа, как теперь он звал без пары месяцев будущего тестя, было сюда не подъехать. Человек вел Регину под руку, страхуя от ненароком брызгающего грязью проезжающего транспорта, и в который раз со странным пиететом вбирал в себя эту сверкающую в полутьме огнями фар и витрин суровую и величественную суету. Будто все цели и истины этого мира сосредоточены где-то недалеко, и туда срочно всем нужно попасть. И ему тоже, но позже. Пока же, здесь, буквально в сотне метров в окруженном почти замковыми стенами колодце, стояла странная тишина. Как будто под черными ветвями спало очень древнее и невидимое монастырское кладбище, а асфальт, крашеные полосками бордюры, шлагбаумы, дежурные в тёмной форме без опознавательных знаков – это всё была так, бутафория. Колупнёшь – а под ней крест, и плита. А может, и сырая яма. Небольшая такая трупная яма, величиной с бассейн. Завешенная, до поры, нелепо ожившей декорацией. Зловещая такая стояла тишина. «Что то воображение разыгралось. Устал я, пожалуй», — подумал он.

— Ты как? — Спросила Регина негромко, и чуть сжала локоть своей миниатюрной лапкой в глянцевой перчатке.

— Нормально.  А что? Нужно волноваться? — Слегка раздражённо откликнулся Человек. Ему было не по себе, но обсуждать это не хотелось.

— Пока нет. Позже начнёшь. Я сейчас тебе кое-что скажу, а ты запомни. Пригодится. Во-первых, ничему не удивляйся. Если заметишь какие-то странности, например, в поведении господина Куратора, держись спокойно. Таким, какой ты есть. Не хамей. Не отбивайся. Но и не прогибайся. И помни, всё это как игра. Сон наяву. Максимум через полчаса ты отсюда выйдешь. Ну, а если и не выйдешь, то узнать об этом не успеешь. — Регина нервно хихикнула. — Шутка. Выйдешь, куда ты денешься. И мы с тобой поедем ужинать. Разглагольствовать, особо, тоже не стоит. Болтун – находка для шпиона. А то на фоне стресса понести может.  Сам знаешь.  И главное, помни. Это всё сон. Полчаса – максимум. А я буду тебя ждать снаружи.

«Вот тебе и вводная», про себя подумал Человек. «Больше похоже на инициацию. Или жертвоприношение. О’кей! К Минотавру, так к Минотавру».

Пока Регина говорила, они миновали КПП, прошли под темными переломанными сочленениями древних обрезанных тополей в обычный двустворчатый вход и оказались в кофейно – кремовом холле. «Ничего такого необычного», — он постарался расслабиться. «Обычный Дом культуры. Вон, вахтёр справа, и лестница широкая по центру. Всё, как положено».

Молча прошли по широкому лестничному пролёту на второй, потом на ещё один, третий этаж. И повернули в боковой коридор. «Странно. Чувствуется же, что в здании много народу. Одних окон, как сот в улье. И большинство светилось. Где они все?», подумал Человек. Тишина угнетала всё больше: ни тебе отголосков беседы, ни стука клавиатуры, ни даже шороха захудалого шредера.

«Как же такое может быть?». Тускло освещённый коридор – светлые стены, и темная ковровая дорожка под ногами вкупе с тёмным же потолком, казалось, уходил в бесконечность, и по мере продвижения сужался, сжимался всё сильнее. Почти не оставляя места им двоим. Регине пришлось даже сместиться чуть назад. «Сколько мы уже идём», подумал Человек. «Минут пять. С километр ведь уже прошли. Да нет в этом здании столько, я же его снаружи видел».  

Когда из-за поворота вдали показалась женская фигура, он даже обрадовался: «Женщина. Слабое существо. Это хорошо. Значит, есть жизнь на Марсе». Фигура приближалась и Человек привычно, по – самцовому, смерил её снизу вверх: стройные ноги, красивые округлые бёдра, талия, грудь, вроде на месте и неплохая. «Классика. Третий с половиной размер. Подержаться бы», пошло сострил он про себя. Не потому, что действительно захотелось, скорее чтобы снять внутреннее напряжение.

Когда дошло до глаз, он почувствовал, как  уже знакомое жгущее ощущение животного ужаса растекается по темечку. Глаза смотрели ему в лицо в упор, и не выражали ничего. Белесые белки мертвой рыбины и щелевидные зрачки, — а они были действительно такие, словно змеиные линзы — не двигались. «Из магазина приколов, что ли? Здесь, в официальном учреждении? Да нет, непохоже», подумал он. Уж слишком реалистично пустыми были глаза. Не двигалась и мускулатура лица, как будто мертвая маска очень злого витринного  манекена. Тонкие искривленные губы сжались в ссохшуюся щель, из которой уродливыми бугорками выпирала мертвенно-серая окантовка. На мгновение эти губы приоткрылись, сложившись в подобие улыбки, и он увидел в черной прорези между ними острые зазубрины треугольных серых резцов. Она – а скорее, даже, это было оно — прошло мимо, слегка поворачивая голову и не отводя взгляда, немигающе уцепившегося за его лицо все короткие секунды, что они приближались друг к другу. Мертвые глаза, казалось, сканировали всё, что находилось внутри его, вдруг показавшейся очень хрупкой, черепной коробки. Силы утекли из тела, ноги стали мягкими, и на секунду показалось, что сейчас шея вытянется, зубастый рот откроется, и проглотит его целиком, как удав воробья. В крайнем случае, снесёт полбашки.  Было очевидно: это не человек. Но и не одурь. Стало очень страшно. Лишь ощущение присутствия сзади Регины придавало душевных сил.

Мертвая рептилия внутри красивого женского тела мягко постукивала удаляющимися каблуками по ковролину коридора, и до него начало доходить: «Это только начало. И может, про то, что я могу не «выйти обратно», это была не совсем шутка?». Возникло дикое желание развернуться, и побежать обратно к широкой лестнице и на выход. «Тогда уж точно не уйти…», шепнуло что-то внутри  очень тихо. «Живым не уйти».

19. На краю Бездны.

— «Всё, пришли», — сказала Регина, когда они повернули ещё раз. «Ты заходи, я здесь подожду. Надеюсь, ты будешь умницей. В грязь лицом не ударишь». Дверь кабинета, напротив окно, в котором застряло привычно – низкое серое небо. Человек посмотрел вниз: туда, где небо должно было слиться с землёй. И не увидел землю. Тот же серый туман, что и вверху, из которого на пределе зрения, далеко внизу, наверное в сотне метров, словно проступали чёрные изломанные кости с толстыми расширенными сочленениями уродливых суставов.

Ветви деревьев? «Странно. Мы же на третьем этаже. И ещё на пролет потом спускались. Какая же здесь высота?» Кости слегка шевелились, будто нащупывали что то, пытаясь дотянуться повыше. Как ноги сотен слонов с картин Дали, лежащих на спинах где-то там в тумане. Или это был обман зрения? Вдруг, одна из костей выстрелила вверх ещё десятком торчащих из толстого сустава многосочленённых чёрных паучьих ног размером поменьше, и стала очень быстро расти вверх к его лицу, словно в попытке дотянуться до стекла и разбить его. Раздумывать было некогда. Он быстро открыл дверь кабинета.

— Вы стул, пожалуйста, возьмите слева, и перенесите сюда. Сейчас, пару минут, и поговорим», — голос, низкий, бархатный, был очень слабо интонирован – примерно как у усталого  терапевта из районной поликлиники. И, из-за этой схожести звучал, скорее, успокаивающе. Человек трясущейся рукой взял стоящий около входа стул, и отнёс его вглубь кабинета – туда, где справа от входа, у ещё одного заполненного серой мутью окна, сидел Куратор. Обычный  человек лет 50-ти – 60-ти, точнее сложно было сказать, в сером дешёвом костюме, действительно похожий то ли на не успевшего окончательно отупеть сельского фельдшера, то ли, наоборот, на сильно поумневшего учителя физкультуры сидел, и что-то писал на обычной бумаге, глянув на Человека лишь краем глаза. Неожиданно приятное у него оказалось  лицо. Хотя, встретил бы такого на улице – описать бы не смог. И кабинет был самым обычным. Разве что, чуть поаскетичнее его, Человека, рабочего обиталища. Белые стены, стол, два стула, окно — минимум обстановки. Вот только одна стена как будто отсутствовала. Он поставил стул боком, чтобы разглядеть поподробнее, сел и, чуть расслабившись, вздохнул. Мутное дневное освещение комнаты в районе этой стены вдруг резко уходило в темноту. Словно пространство разграничивала тёмная тень, в которой просматривалась одноместная узкая кровать и старое, в проплешинах, кресло, повернутое к кованой решётке за ними. А дальше невозможно было толком что – либо разглядеть: казалось, что за решёткой абсолютная пустота и мрак. Даже пол было не различить. Сколько он не вглядывался, не пытался переводить взгляд – а прошло никак не менее пяти минут – не смог он понять ни значения этой пустоты, ни того, зачем там нужны были кровать и кресло, и уж тем более решётка.

— Что, любопытствуете? —  услышал он уже знакомый приятный голос Физрука. Видно, его визави доделал-таки свои дела и обратил на него внимание. — Может быть, смогу чем то помочь?

— А, да… — Отвести взгляд от тёмной пустоты оказалось неожиданно сложно. — Интересный у Вас кабинет. Необычный. Подскажите, а зачем нужна вот та половина, за решёткой? Нет, я конечно понимаю, здание старое, странное. Наверное, много что осталось от древней архитектуры. И всё-таки, зачем? Не стали полностью ремонтировать? — И Человек, сделав существенное усилие над собой, оторвался от темнеющего проёма и повернулся к Куратору.

«Доктор? Нет, Физрук. Пусть будет Физрук» — решил он. Приятный взгляд, округлая форма лица – не толстого, а именно округлого, как это бывает у здоровых и простых по сути людей, — всё это расслабляло и привлекало. «Может, я накручиваю? Может, устал просто от этой беготни?» Почему то очень захотелось думать именно так.

Физрук не  ответил. А просто посмотрел в глаза. Не мигая. Человек по каким – то,  самому ему непонятным признакам, абсолютно интуитивно понял: взгляд отводить нельзя. И смотрел в ответ. Радужки у Физрука оказались тёмные, почти чёрные, и в них зияли огромные пустые зрачки. Абсолютно пустые, не выражающие ни чувств, ни мыслей. «Напугать, что ли хочет?», — сначала решил он. Через несколько минут – он не понял сколько, глаза начали сохнуть. Очень хотелось моргнуть, но почему-то не получалось.

Изнутри поднималось раздражение. «Что это за детские игры такие!». А потом в памяти тихо прозвучал Регинин грудной голос: «Заметишь странности… Держись спокойно…». И он продолжал сидеть, как пятиклассник, играя в эти гляделки.

Пять минут. Накатило уже не раздражение, ярость. «Как же надоело. Сейчас встану, хлопну дверью, и пошли они все, вместе со своей национальной тайной. Что я, мальчик, что ли? Мне заняться нечем?» А в памяти почему-то всплыло лицо отца, такое же строгое и безучастное, как сейчас у Физрука. Он не мог понять, откуда вдруг взялся в его памяти именно такой образ отца. Раньше, когда он вспоминал детство, это были только приятные моменты, которые они проводили вместе. Но сейчас, страх и стыд начали сжирать его настолько, что на минуту ему показалось, что всё это было там, в его детстве. Просто, он забыл почему то. Ярость перерастала в страх.

Семь минут. Лицо отца по-прежнему стояло перед глазами, окончательно заместив собой лицо Физрука, но теперь оно, казалось, горело злобой и яростью. «Сейчас ударит. Пожалуйста, не надо!». Внутри нарастал ужас. «Папа! Я же не сделал ничего плохого! Что же это происходит со мной такое?! Что он знает обо мне? Такого, что не знаю даже я? Может быть, теперь мне придётся расплатиться за все свои проступки? И это должно произойти именно здесь. В этом самом месте, где люди веками расплачивались за свои грехи?!». Страх вводил в оцепенение. Ему, как наяву привиделись окровавленные трупы в небольшой, похожей на бассейн яме во дворе. Нелепо торчащие, ободранные до  костей руки с узловатыми суставами и белыми, в кожаных лохмотьях фалангами. «Десять минут. Или больше…Какая разница…» Оцепенение сменилось апатией. «Спать. Очень хочется просто поспать. Долго. Вечность».

—  Здравствуйте! — Вдруг вырвал его из оцепенения бархатный голос. Физрук, как ни в чём не бывало, протянул ему руку через стол, приглашая к приветствию. Рука была сухая и прохладная. Шершавая. Он в детстве в зоопарке трогал сброшенную шкуру питона – именно такая была рука. — Очень приятно. Вы правы, но лишь отчасти. Здание действительно очень старое: кто – то говорит, что самым древним частям более 500-т лет. А подвалам – и того больше. Конечно, здесь успели много чего понастроить. Например, готическая парадная часть всего лет восемьдесят назад появилась. Вообще, многие, казалось бы, древние архитектурные формы, на самом деле были построены не ранее, чем в 19 веке. Та же готика. Это сейчас её выдают за историческое наследие и навешивают мистический флёр. Но, на самом деле, стиль был выбран из уважения к истории, а так – кич, новодел. Противники реконструкции говорят, когда то здесь были подземные доисторические храмы,  связанные с потусторонним миром. Де, насаждать здесь новое нельзя,

или даже опасно. Но дело здесь совсем не в ремонте, как вы считаете. И не в особенностях архитектуры. А в её конструкционных и инженерных взаимосвязях с самой древней частью этого творения человеческой цивилизации. Отделка и мебель,  это всё, конечно уже привнесенное. Привычное. От предыдущих хозяев кабинета досталось. Не вижу, так сказать, смысла менять…. А вот что касается обустройства… Впрочем, что я Вам рассказываю? Вы подойдите, сами всё увидите.  

Человек встал и осторожно подошел к границе тени. Переступать было страшно. Некстати вспомнилось детство и игра «в колодцы». Он не знал, откуда взялось поверье, что наступившего

на канализационный люк впереди обязательно ожидает что-то ужасное. В результате, все мальчишки и девчонки  родного посёлка на протяжении, пожалуй, лет пяти, старательно обходили всё колодцы и закрытые фанерой ямы. В целом, это хорошо сказывалось на безопасности жизни, и он даже подумал, в какой то момент, что эта игра – идеологический вирус, специально занесенный пацанью каким – то умным взрослым. И до сих пор на улице, глядя под ноги, он обходил люки. Смеялся над собой, но ничего не мог с собой поделать. Наступать было страшно. Как и здесь. Но, на этот раз любопытство оказалось сильнее.  Человек сделал шаг, потом второй и подошел ближе к решётке.

Теперь он сам находился в тени, и смог видеть лучше. За решёткой не было ничего. Вообще. Только мрак: и внизу, и вверху, и по сторонам. Он был плотный, не движущийся, практически осязаемый. И из него как будто доносилось тихое стрекотание. Словно шелест сотен шуршащих иссохшими лапками гигантских допотопных кузнечиков. Или скорпионов. Человек застыл, не в силах двинуться и отвести глаза. И вдруг понял, что по чуть-чуть, буквально по маленькому движению, его ступни приближаются к решётке всё ближе и ближе. Неотвратимо ближе. И самое ужасное было то, что он даже не мог отдать ногам команду двигаться обратно. Мрак, живой, густой и ощутимый, с любопытством, подёргиваясь, тянул его к себе. В себя.

Так вот, зачем здесь решётка, внезапно понял он. Прутья больно врезались в грудь, растопыренные ладони и в пальцы стопы. А ещё он понял, что позади теперь тоже нет ничего. Ни сумрачного света, ни аскетичного кабинета, только темнота, кровать и старое, до дыр просиженное кресло. Он вдруг почувствовал, что мрак, это абсолютно непроницаемая живая бездна. Причём, не просто живая, а мыслящая. Бездна, намного более древняя и разумная, чем любой из известных истории представителей человечества. Это Человек почувствовал рептильной  частью своего мозга. Мрак был мыслящим, он ворочался и двигался в этой кромешной тьме, уже искал, но пока не видел его. И он с первобытным ужасом понимал, что если Мрак увидит его, случится что то необратимое.

Он изо всех сил направил команду телу. «Попробовать вырваться. Любой ценой нужно попробовать вырваться». Но рёбра только чуть хрустнули под давлением решётки. Странная, непонятная сила тугими пластами обхватывала ноги, поднималась по бёдрам, ползла по спине к шее, сдавливая всё сильнее. Дышать было тяжелее и тяжелее. Потом стало очень больно, и ему показалось, что он слышит только хруст собственных костей и глухое сипение лёгких, как вдруг раздался тихий, нарастающий свист. «Где то я уже слышал такой… Где?» Как только он подумал об этом, перед глазами всплыло лицо Регины и красивая грудь. Прикрытые слегка сползшим чёрным пеньюаром розовые соски… Первая ночь, вспомнил он. Пьяная ночь. Тело накрыла сладкая

истома, пошлая и приятная. Истома, разбавленная ужасом, какой, наверное, испытывает заживо перевариваемый кролик.

Ни грудь, ни ладони он больше не чувствовал. Он чувствовал жуть. И странную эротическую, абсолютно не соответствующую ситуации, возбужденную сладость. Отвращение, смешанное с восторгом, которого до этого он не знал. «Наверное, таковы предсмертные ощущения мухи, попавшей в росянку», — проскользнула мысль. А потом кровь застыла в жилах. Он много раз раньше слышал это выражение. Но никогда не задумывался, как это бывает. Вот так, словно все сосуды и капилляры его тела вдруг отвердели, и пронзающими острыми иглами воткнулись во внутренности, кожу и позвоночник.

Что бы это ни было, оно увидело его! Он не видел ничего, но ощутил, как Нечто, циклопическое  и древнее, древнее этой планеты, солнца и всех звёзд, вдруг обернулось, и смотрит на него из темноты. Он чувствовал этот тяжелый и страшный взгляд. Чувствовал, как оно разглядывает и изучает. Сладострастно гладит и трогает, выворачивая наружу внутренности, вытащенные из раздавленного живота. Его собственные внутренности. Он не мог понять его цели, и чувствовал, что на своем человеческом уровне и не сможет этого сделать. И всё, что его теперь ждало – это вечный ад  подвешенного в темноте хрупкого, тщедушного и абсолютно ничего не чувствующего  тела. Вернее, тельца, выпотрошенного и пожираемого абсолютным злом, рожденным ещё до начала этого мира и получающим всепоглощающее удовольствие от его муки. Да что там его – от страданий любого живого существа.

Свист перешёл в вой. Или это выл от боли он сам? Парализующая волна тоски опустилась от затылка к промежности. «Всё. Это – конец» спокойно прозвучало внутри. И времени не стало.

…

Где-то далеко, на пределе слуха, попискивал маленький птенец чайки. Похоже, они ходили гулять во двор. С шиной на крыле, Чайка пока не мог летать, и Человек иногда выносил его в коробке, поковылять и подышать под присмотром по лужайке около деревьев. Он отвлекся, а малыш где-то, за что-то зацепился и зовет на помощь. Кругом витает пушистый снег, разрисованный как пятнами бензина на воде, кругами радужного свечения. Красивого такого свечения, полупрозрачного и переливчатого, от тёмного индиго до пурпурно – закатного, везде вокруг: на кроссовках, на ладонях, на пальцах. Как диковинный, очень яркий мыльный пузырь, вызывающий детский восторг и чувство покоя. Из-за этой игры света было плохо видно, а Чайка пищал всё громче. Пищал на одной ноте, как звуковой стоп-сигнал в машине. И писк становился режуще – неприятным.

«Эй, ты где, мелкий?», — крикнул Человек. «А ну давай сюда!» Это последнее «а ну давай сюда» неожиданно громыхнуло в ушах. Писк продолжался. «Сюда. Сейчас же!», ещё громче, чтобы уж точно было слышно, крикнул он.

— Сейчас же! — Громыхнуло в ответ сзади. И, затем ещё громче — Повернуться, подойти к столу и сесть. Сейчас же!

Сознание болью жахнуло в затылок, и волной выкручивающей ломоты разлилось по телу. Человек висел, намертво уцепившись руками в решетку, его сильно тошнило, а ноги безвольно растопырились в разные стороны. Их нужно было каким-то образом собрать. Собрал, и так как смог, на полусогнутых, пополз назад, к столу с сидящим за ним Физруком.

— Поздравляю Вас. Вы прошли.

---

20. К своим.

Серый свет заливал белый снег с черно – зелёными грязными проталинами теплотрасс, было свежо и от этих проталин слегка пахло сырой, но не весенней, а не к сроку разбуженной спящей и пока бесплодной землёй. Стояло позднее утро. Все работяги, приезжающие на службу к девяти утра уже уехали, а менеджеры высшего звена ещё завтракали, поэтому было тихо. Они сидели в пустом дворе на лавочке: маленький Чайка Карасик, и большой  Человек Игорь, и прощались.

Им было радостно: теперь Чайка Карасик мог встать на крыло. Утром Человек отнес его к ветеринару, неудобная нашлёпка была снята, и теперь нужно было пробовать летать. Врач сомневался лишь в силе и маневренности, но инвалидность Чайке не грозила. В этом плане, слава Мирозданию, обошлось. Поэтому, им и было радостно. И им было тяжело.

— Давай, пробуй, малыш. Лети к своим. Лети высоко, лети изо всех сил. — Сказал Человек. — Твоя судьба там, в небе. Ты можешь, я знаю. Ты сильный, молодой, и у тебя обязательно получится.

— Я так не хочу улетать. — Грустно пропищал Чайка. — Я привык к тебе, и теперь ты – часть меня. А я – часть тебя. И я боюсь снова остаться один. Когда – то давно я отвернулся, и потерялся папа. А потом ушла мама. А теперь….  Вдруг навсегда исчезнешь и ты?

— Нужно всегда делать то, что случится в первый раз в жизни. И тогда некогда будет думать о том, что случится в последний. Понимаешь, малыш? — Ответил Человек и провел рукой по тёплым мягким перьям. — И я боюсь потерять тебя. Очень боюсь, хоть я и взрослый. Но полёт – это твоя жизнь. И нужно пробовать. В какой-то раз ты поймешь, что всё у тебя в жизни получилось. А потери были нужны только для того, чтобы это «получилось» случилось. Ты всегда будешь частью меня. И если ты захочешь прийти, я всегда буду рад тебе, и никогда о тебе не забуду.

— И ты всегда останешься частью меня. Теперь навсегда. — Пискнул Чайка Карасик, и сделал клювом такое движение, будто хотел ткнуть сначала в Человека, а потом себе в сердце. — Мы будем думать вместе, даже если я буду далеко. Далеко или близко — это ведь не имеет значения, правда?

Затем он приподнялся, и немного потоптался по краю скамейки. Было страшно удариться. Чуть – чуть страшно. Чайка Карасик быстро глянул на человека – тот смотрел молча, и грустно улыбаясь в ответ — и прыгнул, расправив крылья. Он даже сам удивился, как легко ударил в них снизу поток прохладного воздуха. Осторожно взмахнул крыльями ещё, затем ещё раз, сильнее. Потерял равновесие, и восстановился, сделав ещё один взмах. Двор быстро падал вниз, затем показалась крыша дома. Его охватила огромная радость. Он снова летел! Он снова жил! Он снова был свободен! Человек быстро уменьшался, превращаясь в маленькую черную точку, искрящуюся радужной короной — протуберанцем.

— Ты —  часть меня! Навсегда! — Крикнул ему Чайка Карасик. А потом поднял голову и увидел, как вдалеке по кругу горизонта встают зубы Человечьих Скал в одной стороне, белый гребень заснеженных деревьев  — с другой, а за ними просвечивает гладь Большого Водяного Окна. А потом воздушный поток понес его вперед.

Человек долго смотрел удаляющемуся вдаль маленькому белому пятнышку, размывающемуся в сером небе. Как маленькому мальчишке, ему вдруг захотелось плакать. И вместе с тем, он испытывал такую же, как и Чайка, огромную радость. В отличие от пустоты там, снаружи их маленького волшебного мирка, сейчас эта радость наполняла его изнутри.

«Ты взлетел», подумал Человек. «Ты взлетел!», — услышал он свой собственный возглас вслух. Ему только что пришлось отпустить в неизвестность того единственного, с кем он был действительно близок. И впервые за долгое время он был несчастен так, что хотелось плакать, и, одновременно счастлив так, что хотелось смеяться.

Водяная гладь приближалась. Чайка Карасик посмотрел на неё так, словно не видел этого, горячо любимого им места давным-давно. За то время, что его не было, здесь действительно что-то неуловимо изменилось. Всё так же свинцово отсвечивало подмороженное зеркало, покрытое по краям, словно зебровой шкурой, подтопленной наледью. Но… То ли кустарники по краям  росли гуще. То ли лесная полоса вокруг как-то разрослась, стала более старой и глухой. То ли промежуток берега от нее до ровной ледяной кромки стал шире. То ли Серая лента, несущая на себе грохочущие жестянки со светом и вонью внутри, сместилась куда-то подальше. Намного дальше привычных нескольких взмахов крыльев, несущих со свистом режущий воздух снаряд чаячьего тела. А может, с непривычки Чайка просто утомился, и ему всё казалось? Нет. Всё – таки, что то изменилось. А потом он увидел, с опозданием на месяц, а может и на целую старую жизнь, но увидел впереди Свалку, рядом с которой жила и роилась колония.

Вот здесь всё выглядело с высоты, как и всегда. Десятки тысяч чаек неизменно сидели, и ругались друг с другом, драли рядом с гнёздами на части какую – то пищу, обменивались колкостями и даже физическими тычками, в общем, жизнь в чаячьей вотчине текла своим чередом. Чайка Карасик для проформы сделал круг над колонией – а она была немаленькой и сверху казалась гигантским плоским муравейником, — и только направился туда, где должно было остаться их с мамой гнездо, как услышал крик.

— Эй, глянь ка, Карась! Ты откуда такой красавец! — Гррум сидел внизу, в привилегированном центре колонии. На центральной горке. Видимо, что-то трепал клювом, но вовремя поднял глаза вверх, и узнал Карасика. Карасик, не раздумывая, спикировал вниз.

— Дай как я угадаю! — Радостно и быстро, словно кузнечик — переросток, стрекотал Гррум. — Ты полностью объел Человека, и теперь вернулся рассказать мне, как ты это сделал! Как ты вырос то и разжирел! Не, извини, что то я не то… Возмужал, во!

Карасик действительно хорошо отъелся на океанской рыбе и стал совсем другим: белым, гладким, и намного крепче, чем был до этого. Хотя в размерах по-прежнему сильно отличался от своих сородичей.

— Стой, Карась. Никуда не уходи! Сейчас я всех позову! — И Гррум, тяжело махнув крыльями, поднял вверх свой набитый живот.

— Внимание, стая! — Прокричал он. — Чайка Карасик, укротитель Человека и легендарный Смельчак, покоривший Человечьи скалы и познавший новые источники пищи вернулся! Теперь каждый может с ним побеседовать и научиться прокладывать новые маршруты, и постигать тонкости эффективной охоты

— Подожди, подожди, Грруум! — Слабо пролепетал Чайка Карасик. — Я не покорял Человека. Он – мой друг. Я люблю его. Я не могу никого научить храбрости, и уж тем более, как эффективно охотится. Это всё случайно было… — Он слишком устал от первого полёта, чтобы опровергать Гррумов клич достаточно громко.

— Эй, Карась. — Опустив голову вниз тихо сказал Гррум. — Ты теперь здесь герой. Я тебя проанонсировал. Ты же не хочешь испортить мне пиар, а себе торжество славы? — И пошел на новый круг, метрами пятью выше.

Стая потихонечку стекалась к центру колонии. Чайки слетались по – одной и семьями, чтобы послушать про приключения Карасика, покорившего Человечьи скалы. Они тащили огрызки и тушки крыс, так, что скоро около Гррумова гнезда выросла целая горка припасов. Многие разглядывали его, достаточно беспардонно, и в то же время, с почтением.

«А я популярен!», с удивлением подумал Карасик. «Ничего, ведь, этакого не сделал, а так популярен». Было в этой популярности и нечто очень приятное. Одними из первых на Гррумов клич прилетели  Тюфяк и, как всегда, изящная и беленькая, Лаайса.

— Привет, Карасик! — вежливо поздоровался Тюфяк, и в очередной раз неуклюже грохнулся на землю, затормозив частью толстого и ободранного подобными посадками подхвостья. — Я очень рад видеть тебя здоровым. Жаль, что мы тогда не смогли помочь. Я очень прошу тебя научить меня быть таким, как ты, и охотиться в Человечьих скалах. Гррум о тебе тут такого наплел, пока тебя не было. Боюсь, от желающих познакомится с тобой, теперь отбоя не будет. Но, пожалуйста, давай я буду первым. Ну, или вторым… — И он покосился на иронично склонившую головку набок кокетку Лаайсу.

Чайка Карасик тоже смотрел на Лаайсу, и не мог отвести глаз. Такое с ним было впервые. Она лишь улыбнулась ему уголками клюва и глазами и тихо сказала:

— Я горжусь тобой, Чайка Карасик. Как гордилась бы тобой твоя добрая мама. И я рада тебя видеть живым.

И от этой фразы Карасик вдруг испытал испуг и смущение, и вместе с тем, его распирала гордость и эйфория. Будто странные букашки, щекоча, побежали из низа живота на холку и там взлетели в воздух. Мы знаем, что чайки не умеют краснеть. Но если бы Карасик, за эти удивительные дни вдруг превратившийся из ребёнка в юношу, умел, он бы стал сейчас пунцовым. А вообще, чайкам в этом смысле, я считаю, повезло. Не краснеть – это превосходный навык, который сильно облегчает жизнь любого живого существа. Включая человека.

Затем Гррум приземлился, и долго рассказывал собравшимся чайкам о том, как нашел Чайку Карасика на отроге Человечьей Скалы, и как смело вёл себя Чайка Карасик, и как он ел еду Человека, и Человек сам ему её отдавал, подчиняясь воле нового Героя стаи.

— Ты стал Героем. – Тихонько шепнула ему Лаайса. — Пожалуйста, только не меняйся. Оставайся таким же простым и веселым, каким я тебя узнала. Ты нравишься мне таким.

«Я ей нравлюсь!», возликовал Чайка Карасик. «Как же это славно!» А стая сидела и внимательно слушала и периодически разражалась шумными криками и хлопаньем крыльев. В тот вечер многие приняли Карасика, как своего кумира, хотя к этому он был не вполне готов.

Свечерело и похолодало. Чайки расползлись по своим гнёздам, и остались только Лаайса, Гррум, толстый Тюфяк и ещё пара чаек – подростков. Ну, и гора вкусных объедков, многие из которых были весьма аппетитными.

 — Ну и что ты думаешь? — Гррум хрустнул тонкой косточкой, торчащей из огрызка селёдочьего хвоста. — Удастся тебе соответствовать созданному имиджу? Предлагаю открыть школу для чаек «15 новейших технологий успешной охоты». Или «Как стать сытым и успешным с ноля». Как тебе такая идея?»

— Слушай, Гррум, я ничего не знаю о том, как становятся сытым и успешным, тем более в Человечьих скалах. Я просто попал туда и выжил. А Человек – мой друг. И я не знаю, как этому можно научить чисто теоретически. Для этого нужно пережить то, что пережил я, попасть в силки, почти погибнуть и подружиться с Человеком. Но половину  этого я не пожелал бы злейшему из своих врагов. Не то, что тебе, или какой-то другой чайке. Лаайсе вот, например!

Еда, принесенная его новыми почитателями, была такая вкусная, и её было так много, что слегка проголодавшийся желудок пел Чайке Карасику благодарные песни.

Лаайса томно обернулась в ответ, состроила хитрые глазки, и аккуратно выхватила из общей кучи обрезок колбасы. Помахала им перед носом Карасика, подбросила и проглотила кусочек, и улыбнулась во всю свою лукавую мордочку. Но промолчала.

— Смотри, Карась! — Заверещал Гррум. — Ей же нравится, и мне, и вон Тюфяку, да и им тоже! – Он кивнул на окружающую их пятачок бесконечную россыпь чаячьих гнёзд. —  И это всё будет с нами всю жизнь, если ты не будешь скромничать. Да, ты никого не засунешь в Человечьи скалы. Но ты можешь рассказать другим чайкам обо всем, что ты там видел, и что ты делал. И им будет казаться, что если они это слышали и знают, то они всё поняли и теперь умеют, понимаешь? А если кто то захочет учиться по-настоящему, и лезть собственноклювно в этот помёт, то это их личное дело. Этих ты уж как-нибудь научишь. Хотя, вряд ли таких много найдется. Вон, жиртрест, наверное, хочет.  

И Гррум пихнул сидящего рядом, и пытающегося заглотить огромную, больше его, бумажную упаковку с картошкой фри, Тюфяка. Тюфяк от неожиданности поперхнулся, и картофелины очередью полетели из него. Он прокашлялся, и удивительно серьёзным тоном ответил:

— Да. Я хочу. — И вдруг выпустил пакет и очень внимательно посмотрел на Карасика.

А Лаайса тихо-тихо сказала:

— Послушай, Чайка Карасик. Не важно, что ты никого никогда не засунешь в свою шкуру. Важно, что ты теперь – кумир тысяч чаек, и ты дашь им надежду. Еды становится всё меньше, воздух — всё холоднее,  а Человечьи скалы — всё ближе. И всё, что нужно другим – это что бы кто-то дал им свет впереди. Они ведь не знают, зачем живут. И ты можешь дать им этот свет.

Чайка Карасик посмотрел в небо, и увидел, как сквозь тучи к нему пробивается звезда. Одна – единственная и очень яркая звезда в бездонном  чёрном оке живого Неба, заключенном в тяжёлые тучи. И он вспомнил папу, который ушел в Океан, и маму, которая обещала показать ему путь, но так и не смогла. Это была не та Звезда, которую он видел перед смертью, другая, но он вдруг понял, что нужно делать. Просто понял и всё.

— Не важно, что им будет казаться. Пусть они пока будут просто знать, этого достаточно. Возможно, некоторые, со временем, действительно почувствуют разницу между знанием и пониманием, между намерением и готовностью. Но пока этого нет, я знаю, чему могу научить. Тому, что за Человечьими скалами где – то далеко есть Океан. Теперь я точно уверен, что это не легенда. И я буду учить чаек быть смелыми, и готовыми искать Океан. А Вы: ты Гррум, ты Лаайса, ты Тюфяк, и вы, чайки, которых я ещё не знаю, вы готовы мне помочь?

— Я готов. Клянусь этой картошкой и всей едой в моей жизни готов! — Басом отчеканил Тюфяк. И все друзья весело засмеялись. Мы же теперь можем называть их друзьями, правда?

---

21. По ту сторону известного.

Когда наутро Карасик увидел свой отряд, он был приятно удивлён, хотя внешний вид этого отряда у человека вызвал бы улыбку. Да и у Чайки, собственно, вызвал. С пару десятков чаек. Всех размеров и мастей. От толстых увальней типа Тюфяка, до престарелого полуоблезлого деда, с говорящим прозвищем Каюк, и пары таких же, как он пострадавших в боях за объедки, старых солдат чаячьего рода.

— Сколько же можно побираться за всё мельчающие собачьи огрызки! — Воскликнул, приземляясь во главе шевелящих разнокалиберными перьями и неровными хвостами ветеранов , дед Каюк. — Мы уже старые, и может, не увидим Океан. Но мы хотим, чтобы его увидели наши дети. Или, хотя бы внуки. Хоть они пока ещё и совсем малыши, но что же им мы им оставим, если возьмём, и просто будем сидеть здесь сейчас! Мы готовы идти!

Был и чаячий молодняк. Только обычных, среднего возраста и нормальной маховой силы чаек было  очень немного. У них, как, впрочем, и всегда, было слишком много хорошо известных срочных дел. Слишком уж оживленный шум драк за кусок стоял над воодушевленной с вечера колонией.

Чайка Карасик летел впереди, а за ним его друзья и с десяток молодых чаек. Они никогда не поднимались так высоко над помойкой, и Карасик даже не представлял себе, насколько на самом деле она огромна. Ведь слишком долго лишь небольшая часть её была его домом, укрытием и привычным пейзажем. Но он никогда не видел её целиком, не понимал, что она может простираться до самого горизонта, и каким несметным полчищам живых существ она может служить убежищем. На огромном плоском плато местами кишели крысы, иногда попадались банды ворон, которые даже пару раз дрались с кошками. Потом они поднялись ещё выше, на высоту десятка скал, таких, как Человечьи. И Чайка Карасик увидел, насколько эта необъятная куча мизерна, по сравнению с окружающим миром.  

Деревья здесь были старые. Дикий лес, неухоженный, с толстыми уцепившимися друг за дружку сплошным кряжистым куполом ветвями. Огромные зелёные ели, со свисающими вниз промерзшими скользкими лапами, очень мешали посадке. Чайки никогда не видели такого пугающего, и опасного, даже с виду, места. Помог огромный дуб на опушке, на ветви которого, торчащие на десятки метров вдаль от леса они и расселись. С одного взгляда в сторону ощерившегося частями давно расчлененных машин и глубокими проеденными трещинами каньона было понятно: это место очень старое. Намного старее, чем то, где нашли свой дом чайки. И там, у подножия, в глубине, кривыми зубами жались друг к другу маленькие домики-лачужки.  Над некоторыми из них струйками бил в небо тянущий до самой опушки тоскливым запахом дым. Издалека послышался лай собак. Чайка Карасик посмотрел на сидящего радом Гррума. 

— Человеки. Снова человеки — поняв его без слов, откликнулся тот.  Лаайса и Тюфяк синхронно разочарованно охнули.

В результате короткого совещания решено было разделиться и зайти к каньону с разных сторон. Карасик, конечно же, взял с собой Лаайсу. С торчащей из самой ближней стены каньона сломанной и поваленной металлической опоры они сидели и внимательно разглядывали эту, не поддающуюся известной классификации,  человечью колонию. Теперь Чайка Карасик понял, что те, кого они видели, пролетая над гигантской мусорной горой, не были собаками. Они были такие же лохматые и бесформенные, с заросшими лицами, но они определенно ходили на двух ногах и были людьми. И ещё, Чайка Карасик видел, пятна их душ. Те же пятна, что и в Скальном Городе, только теперь абсолютно чёрные в подавляющем в большинстве своём, как бездонные провалы в окружающей реальности. Они, эти существа, что – то делали, ковыряли около своих жилищ, более похожих на коробки, чем на скалы, которые они видели до этого. Одно из этих, похожих на людей существ, склонившись над деревянным пнём, отрубило голову какому-то животному. Голова отлетала в одну сторону, а тушка – в другую. Туда, где лежало ещё несколько.

-«Карааасик!», – почувствовав неладное, жалобно пропищала Лаайса. — Может, пойдем?

 — Подожди чуть – чуть, малыш. — Тихо крякнул Карасик, и подполз к самому краю торчащей балки.

Он вгляделся сильнее. Это были трупы ворон. Стало совсем не по себе. Несмотря на то, что любая ворона издревле была злейшим врагом для чаек, она была такой, как они. Им подобной. Дверца человечьей хибарки приоткрылась. Оттуда вытекло и быстро втянулось обратно уже знакомое радужное свечение. Раздался звонкий писк маленького человека.

Когда десант воссоединился,  солнце уже клонилось к закату. Бордовые отсветы, словно щупальцами, оплели стены каньона, сделав их ещё более мрачными. Результат исследования сошелся у всех команд. Это определенно были человеки. Но эти были какие-то другие, чем те, с которыми чайки были знакомы по Городу Человечьих Скал, Скальному городу. Они были бесформенные, лохматые и никуда не спешили. Они, в большинстве, были абсолютно чёрные. И самое жуткое было в том, что они ели таких, как сами чайки. Пусть в данном случае это и были вороны. Всем было нехорошо.

— Ничего не говорите в колонии. — Сказал Чайка Карасик остальным. — Нельзя вызвать панику. Но мы должны сделать всё, чтобы вывести наших близких отсюда как можно дальше. И предупредите другие отряды.

Когда они вернулись в колонию, практически стемнело. Лететь обратно оказалось намного сложнее. Не было теплых восходящих потоков, поднялся пронизывающий, кидающий отряд из стороны в сторону ветер. Этот северный ветер напомнил чайкам о том, как далека их мечта об Океане. Однако, к вечеру все отряды собрались в центре. Никто не ушёл, никто не отказался. И Чайка Карасик был горд своими друзьями. Они сидели вместе уже некоторое время, когда один из молодых чаек подошел к нему очень тихо спросил:

— Учитель. Уважаемый Карасик. Мне очень страшно. Я хочу обо всём рассказать маме, но понимаю, что не могу этого сделать. Но я не могу и жить с этим. Как мне быть?

Они говорили какое-то время. Чайка говорил своему другу, что теперь он взрослый, что теперь сам несёт ответственность за своих близких. И что есть вещи, которые нельзя говорить родным, особенно мамам, даже если очень хочется поделиться. Поскольку, они могут причинить вред. Уж лучше говорить папам. Потому, что папы могут защитить мам, а не наоборот. А иногда, маму приходится защищать самому.   

 А когда всё улеглось, рядом вновь тихонько оказалась Лаайса.

-Ты боялся, Карасик. Видишь. Бояться нечего. Для многих теперь ты – учитель. Круто, да? — Она тихонько подобралась ему под бок и полузакрыла глаза. — Я где то слышала, что учителем становится не тот, кто хочет учить. Учителем становится тот, кто много и иногда больно, жил. Тот, кто может услышать других, и дать им Веру. Любить других, настолько, насколько сможет сегодня. А учить может, как раз и не хотеть. По – моему, у тебя получается.

— Ох, малыш мой. – подумал он, прижавшись к Лаайсе в ответ. Я не хочу быть Учителем. Как же я хочу просто побыть счастливым с тобой и с Океаном. А вслух сказал:

— Лаайса, малыш. Я никогда ничего не боялся и не боюсь. И ты не бойся, слышишь? Тут он немного солгал, поскольку на самом деле боялся.

Малыш. Почему то это обращение к нему родителей, а затем и Человека, вдруг, как дротик в яблочко вонзилось для него в ту часть сознания, что хранила образ хрупкий образ девочки-чайки. Вонзилось в самую нежную сердцевину его души. Он чувствовал, что теперь он должен заботиться о ней, как когда-то заботились о нём его самые близкие существа, до конца своей жизни. Они так бы и сидели рядом вдвоём до самого утра. Как это было бы хорошо. Вот просто так сидеть всю жизнь, чувствуя её рядом. А потом он услышал сзади жуткий звук. Звук, который он не мог забыть, хотя прошло уже много времени. Так клекотала над его беспомощным, лишенным полета и измазанным в пыли под Человечьей скалой, телом, старая потусторонняя ворона.

---

22. Предчувствие.

Человек шёл по вымершему городу. Не было никого. Ни людей, ни одурей. Пустые глазницы мертвых огромных скал – зданий, и какой-то странный свет, словно на стены домов падали отсветы полыхающего на горизонте пожара. Он кожей чувствовал, что город мёртв, но из всех окон на него словно смотрел кто то…  Нет, не кто-то, а что-то. Тёмное, мощное и очень умное. Знающее насквозь и его. И этот лабиринт. И всё, что он, мелкая крыса для этого Нечто, в нём сделает.

-Куда же все делись? — Подумал Человек. Чувствовалась какая-то очевидная, но словно стёртая из сознания связь между этой темнотой внутри пустых коробок, и тем, что всё живое вокруг исчезло Поворачиваться спиной к зданиям с их зияющими пустотами было страшно. Казалось, что он остаётся последним живым существом здесь только потому, что не поворачивается к открытым подъездам и витринам спиной. Он так и шёл посередине улицы, опасливо озираясь в красноватых отблесках странного света. Тень от одного из этих провалов вдруг колыхнулась. Или ему показалось в вечернем мареве? Он резко обернулся, и в моменте ему показалась, что часть тени словно вытянулась в его сторону, отделилась от основной массы, и выстрелила в его спину таким же, как она сама тёмным пятном. Но ничего не было. Пустая мёртвая улица позади. Из города нужно было выбираться.

Сказанное было не так-то легко сделать. Дома, словно великаны с выколотыми глазами, всё вставали и вставали кругом, проходы пересекались с такими же проходами, словно в компьютерной игре. Он поворачивал наугад, шарахаясь от слишком уж больших, зияющих бездонным холодом магазинных витрин и арочных проёмов, которые, казалось, могут вмиг затянуть его внутрь. И тогда здесь не останется никого. Внезапно вдали мелькнула человеческая фигура. Женская фигура в летящем платье или плаще по колено.

— «Эй! Я здесь!», крикнул Человек. Но силуэт, не оборачиваясь, начал удаляться.

— «Эй! Я живой!», ещё раз, изо всех сил крикнул он ещё раз. И пошёл вслед за силуэтом. Он шёл достаточно быстро, чтобы нагнать эту женщину, но существенно приблизиться к ней почему-то не получалось.

«Странно!», думал он. «Неужели она не боится быть здесь одна?». Она казалось, знала, куда ей нужно. Внезапно повернула за угол. Потом ещё. И они выскочили на ещё более широкий проспект, в конце которого чернел в бордовых сумерках парк.

«Она же меня ведет». – Внезапно понял он. – «Парк. Там нет зданий. Там нет угрозы!» Чуть приостановился. Как вдруг сзади, словно язык ящерицы, в его сторону выстрелила ещё одна тень. Потом ещё. И ещё. Тени были ощутимые, объемные, словно сгусток непрозрачного абсолютно поглощающего свет вещества. Сверху, будто отделившись от фонаря, где то за затылком на краю зрения, спускалось вниз то, самое первое тёмное пятно.  

«Мрак. Он же шёл за мной всё это время. Как я наивен», понял Человек. Быстро вскинул голову вверх, ничего не увидев. Но чувствовал, затылком чувствовал, что что-то там есть, и давит, прощупывает окружающие его невидимые защитные поля. И он не выдержал. Сорвался с места и побежал. Туда, за женщиной, в парк, где нет этих чудовищных слепых коробок. Он чувствовал, как сзади него  нарастает, медленно растекается и неспешно движется за ним тяжёлая масса. Абсолютно беззвучная, спокойная и разумная. Он боялся обернуться. Но краем глаза, каким то затылочным радаром улавливал, что тьма нарастает, постепенно заслоняя периферию зрения. «До парка совсем недалеко. Я ведь машину вожу, чувство объема хорошее. Я почувствую, когда угроза действительно станет неотвратимой. Интуиция! Не подведи меня! Пожалуйста! Ведь есть ещё время, есть!» — Стараясь не упасть в панику думал он.

Посаженное дыхание било в уши. Подутерянная в последнее время спортивная форма не давала долго поддерживать такой темп. Он хрипел. Всё громче и громче. Всё надрывнее и надрывнее. «Не добегу», подумалось ещё. Но было очень страшно, и пока он мог продолжать, спотыкаясь и задыхаясь, он двигался вперед. Во рту появился привкус крови.

Женщина словно не уставала. Она легко приблизилась к тёмной арке и вдруг встала, как вкопанная. Юбка точёного силуэта взметнулась, и неизвестная обернулась. Залитыми жгучим потом глазами, с трудом проморгавшись, он увидел Ларису. Это была какая-то изменившаяся, другая Лариса. Яркие рыжие волосы были распущены и кудряшками, почти детскими локонами трогательно лежали на плечах. Лицо было строгое и красивое, с разочарованно надутыми округлыми губами, и с теми же миндалевидными, но теперь очень грустными глазами. Лариса вообще вся целиком была очень красивая. Она будто слегка кивнула ему, и продолжила смотреть, как он с хрипом бежит к ней. Грустно, и безучастно. Потом, вдруг, её глаза округлились, словно она испугалась, увидев то, что позади него, и сделала шаг назад. И ещё один к проёму, за которым стояли замершие тёмные, пахнущие влагой деревья.

Словно в ответ на её приближение, в парке что-то шевельнулось. Тень деревьев имела разную густоту, и он увидел, как она задвигалась, формируя огромный тёмный провал. Такой же, что, как ему казалось, ширится сзади него. Арка начала выпячиваться, а Лариса всё двигалась и двигалась назад, ближе и ближе к ней. Ещё ближе.

«Нееет!», закричал он. Лариса обернулась, и подняла голову вверх, словно пытаясь охватить взглядом огромный выросший за ней шевелящийся чёрный клубок. А потом сделала шаг вперед. Просто сделала, и всё, тихо, даже не вскрикнув. И словно провалилась в черную пропасть. Будто и не было. Осталась только тёмная арка входа. «Нет. Пожалуйста. Нет», тихо сказал Человек и остановился.

«Как же так?! Я ведь почти добежал!» Но только теперь в этом не было никакого смысла.

Сзади стоял Мрак. Он по-прежнему не оборачивался, он панически боялся обернуться, но это было и не нужно, чтобы почувствовать. Играли бордовые сполохи, впереди темнел вход, куда, будто и не было, исчезла Лариса. Оттуда пахло сыростью. Очень захотелось покоя. Шагнуть вперед было страшно, но остаться ещё страшнее. Он знал, что если то, что сзади, нагонит его, он не умрёт. Будет что-то ещё хуже. Намного хуже, чем смерть.

«Ну зачем ты так, Лариса… Зачем ты так… Не дождалась меня…». Стало очень тоскливо. Темнота сзади. Темнота впереди. Он понял, что пора уходить. Он сделал последний шаг вперёд. В голове вспыхнуло тоскливо и пронзительно: «Господи, за что? Зачем? Я ведь просто хотел быть счастливым». И тут, будто что-то толкнуло его в спину.

---

23. Между кошмаром и реальностью.

Глаза открылись сами собой. Чувство было, словно на высокой скорости на трассе влетел в столб. Только, в данном случае, не в столб, а в реальность. В ушах стол звук жадно глотаемого собственными лёгкими воздуха. Во рту по-прежнему чувствовался привкус крови. Огромные электронные 3D часы высвечивали в воздухе 3:33 ночи. Мертвенно – синее марево подсвечивало комнату, огромные высокие окна и пару интерьерных колонн. Это была Регинина спальня.

«Живой. Господи, спасибо!» Понадобилось время, чтобы восстановить дыхание и успокоить выпрыгивающее сердце. Он повернул голову. Регины рядом не было.

Человек тихонько сел на кровати опустив вниз ноги. «Вот оно как. Оказывается, перед смертью, испытывают не страх, а тоску. Зачем я теперь это знаю? Как бы это развидеть, расчувствовать и забыть? Надо пойти, попить воды». Не включая свет, он пошёл на кухню. В конце длинного коридора лежал на полу столбик тусклого света, вывалившись из приоткрытой двери. Комнат было много, и в одной из них раздавались приглушённые, но явно напряжённые голоса. Человек подошел поближе и прислушался. Одни голос был грубый, мужской, принадлежавший явно пожилому, и очень разъярённому человеку. И он глухо рокотал, практически ревел, если это можно делать вполголоса.

— Какого демона ты с ним попёрлась?! Я тебя спрашиваю! Я же говорил, чтобы больше никаких приближений к Источнику! Я же предупреждал тебя, насколько это опасно! Ты нужна в роли человека. Человека, я тебе повторяю! Ты и так уже утрачиваешь облик. Ещё один такой раз, и я отправлю тебя за Грань. Без шанса на возвращение обратно! Это ты, я надеюсь, понимаешь?

Потом послышался женский голос. Это явно говорила Регина, но не таким грудным красивым тембром, как всегда. Скорее свистящим, будто что – то зажимало её горло.

— Я хотела, чтобы он гарантированно и без эксцессов прошёл преобразование. Я всего лишь хотела, как лучше! Помните, что было с предыдущим? Помните, как они потом всё отмывали? Я больше не хочу этого, хватит! Вы вспомните, сколько у нас трупов за это время! Не трупов даже. Фарша. Тысячи тонн кровавого киселя. У нас уже 70 лет такого количества отходов не было! Я устала спать с будущими отходами! И я, в данном случае, могла усилить его.

— Я ещё раз тебе повторяю. Больше рекрутов до зоны перехода не сопровождать. Источник становится всё мощнее. И, как хочешь, но научись с ними спать так, чтобы не привыкать! За этот раз будешь наказана. Я не знаю, что там у тебя с этим твоим куском мяса. Любовь, не любовь – это всего лишь человечьи игры. Я тебя в последний раз предупреждаю.

И ещё. Ты плохо провела первичное тестирование. Мне доложили. Во время преобразования он светился. Светился. Понимаешь? Это угроза для нас. Для самого Источника. Сколько раз было сказано, в качестве рекрутов брать только погашенных людей!

«Погашенных… Кем погашенных? Зачем погашенных?» — Человек вспомнил, как накануне вечером вернулся домой. Завтра нужно было нести к ветеринару малыша Чайку, и скорее всего, это означало скорое расставание. Чтобы подумать и попробовать смириться с неизбежной потерей, он заперся в ванной. Принять, что теперь он лишится этой маленькой и очень важной части своей жизни, было очень  тяжело. Он стоял, и смотрел на себя в зеркало. Грустил и думал о том, как бы оставить себе хотя бы маленькую щёлочку для прохода назад сквозь закрывающуюся дверь в сказку. В голову ничего не шло. «Будет, как будет», подумал Человек. «Скажу ему, как он дорог мне, как я его люблю. А решать ему. Самому. Силе, которая сильнее меня. Мирозданию решать».

И всё равно было очень грустно. Он смотрел на свое отражение так же, как когда-то давно, когда пацаном переживал для себя очень тяжелое принятие. Принятие потери. Тогда уходил отец. Как и тогда, он смотрел в зеркало, по лицу его текли слёзы. Он не имел достаточно сил, чтобы остановить этот поток. И, как и тогда, он понимал, что Мироздание вряд ли решит так, как хочет он. И вдруг, вспомнил, что говорил Мёбиус. «Ты не на себя смотри, ты на раму смотри. Или на какой — то предмет сзади себя».

И он начал смотреть. Сначала на два шарика лампочек над зеркалом. Ничего, вроде бы не происходило. Разве, что, брыльки повисли слегка, и глаза грустные… «Как у бульдога!», — подумал Человек. И вспомнил вечное Регинино: «Бульдожек мой!» Не то, что б ему нравилось. Но он привык. «Вот, наверное, кем я стану, если стану одурью», подумал он. «Вечно грустное существо с переразвитым хватательным рефлексом. Давление челюстей 12 атмосфер… Может, потому она меня и выбрала?»

Потом взгляд медленно переполз подальше, на полотенце, накинутое сзади на ручку двери. Диоды лампочек слегка замерцали, видать почти погорел конденсатор, и вдруг он увидел… Словно слабенькую радугу, как тогда в темноте у решётки, только очень слабую. Вокруг себя, вокруг лежащих на раковине рук, сзади, вытянутую в сторону двери, и наверх словно протуберанец. «Вот это дааа… О таком Мёбиус мне не говорил!»

Свечение было очень слабым, но не исчезало. Только когда он вышел из ванной на яркий свет, всё прошло. А в тот момент Человек понял, что с ним что-то происходит. Что – то неподвластное ему, и очень прекрасное. Что-то, что давало сказке хоть мизерный, но шанс.

Резкий звук встряхнул его, заставив вернутся в реальность. Видимо, диалог за дверью зарокотал громче.

— Не может быть, чтобы светился. Шеф, я при вас вела его больше полугода. Он был погашенным. Серым он был, понимаете? Абсолютно, как армейский валенок. Я не знаю, что там произошло. Источник же поглощает всех в последнее время. Может быть, предсмертный побочный эффект? Бывают же статистические отклонения? А может, он потому и выжил, что засветился?

— Это я, безусловно, поручу проверить. И мне, слышишь, мне теперь это всё разгребать и решать, что с этим делать. А ты, пока приставлена к нему, не вздумай упустить его ни на шаг, пока я не разберусь. В ином случае… За грань, навечно, поняла?!

«Так это они про меня?», медленно стало доходить до Человека. Щель двери двинулась навстречу. Осторожно, шаг за шагом, и в прорезь начало становиться хоть что-то видно. Сначала — шефа. Регининого папу. Точнее, фигура и пиджак были от Регининого  папы. А вот остальное… Лишь частично оно напоминало то, что он видел в последний раз в головном офисе. Казалось, тот воображаемый бульдозер, который все эти годы, что Человек знал шефа, двигал изнутри натянутым барабаном его лица, взбесился. Щеки, распятые острыми кожаными углами подпорок – костей, выстреливали при артикуляции во все стороны, и вверх, и вниз, даже без попыток поддерживать симметрию. Словно жёлтыми пергаментными крыльями двигала диковинная, но сильно раскоординированная летучая мышь. Глаз в положении в пол-оборота  человек видел лишь один. Но все равно было очевидно, что в этом районе, практически на щеке, перекошенный, красный разъярённый глаз в теории находиться не может. Ухо, то свисающее вниз, то восстанавливающее тургор, но практически препендикулярно черепу. Сам лысоватый череп, внутри которого словно бы собирался и разбирался огромный кубик рубика, растягивая кожу в разных направлениях. Вся эта конструкция причудливо двигалась, неестественно жонглируя живой плотью. Живой ли…

Это могло бы показаться даже смешным, если бы было в кино. Но это было в жизни, и это было страшно. Очень страшно, как будто внутри человечьей головы действительно взбесился механизм, или с ума бы сошла сложная туристическая палатка. У шефа лицо  и в обыденной жизни – то всегда жило своей, подозрительною жизнью. А тут… «Пикассо в бешенстве», промелькнуло сравнение. И  от этой хаотично дёргающейся груды во все стороны ползли, как змеи, растворяясь в полумраке, чёрные дымчатые щупальца — протуберанцы. Не в силах оторваться от этого танца костей, Человек подвинулся ещё, чтобы увидеть чуть дальше в сторону.

Напротив  причудливо извивались серебристо — серые кольца, некоторые поуже, с руку, некоторые потолще. Поверхность их рябила разными полутонами и оттенками, тускло отсвечивали отдельные пластинки. «Чешуя? Нет, пожалуй. Больше похоже на остевой волос, только очень толстый. Или… Зачатки перьев?». Способность рационально мыслить слабо, но пока сохранялась.

— Шеф. Я только об одном прошу. Я очень вас прошу, оставьте меня здесь. Я обещаю, я не допущу, что бы что-либо ещё непредвиденное случилось. Ничего ведь и не случилось, шеф, я ведь уже не допустила! — Очевидно Регинин, но будто измененный скрэмблером голос зашипел так отчаянно… Человек инстинктивно схватился за ручку двери.

Автоматическая защёлка тихо зажужжала, сканируя пальчики. «Здесь же везде локеры на отпечатки!», только и успел подумать Человек. Но было уже поздно. Плечи пиджака существа, похожего на папу Регины, взметнулись острыми углами, как у черкесской бурки, руки выстрелили в сторону незакрытой двери и стали вываливаться из рукавов несметными сочленениями. Вспомнился вид из окна Главка в чудовищное туманное никуда, пронизанное бесконечными многосуставчатыми ногами неведомых потусторонних стражей.

«Он здесссь!» Скрипящий рёв, словно гипотетический пассажир гипотетического многокилометрового железнодорожного состава  дёрнул гипотетический стоп – кран, свёл всё тело, включая зубы. Телескопические конечности «папы» ударили в лицо и отбросили назад. За ними стремительно катился чёрный, стреляющий такими же чёрными щупальцами пузырь. «Какой же я идиот», выключила свет последняя мысль.

---

24. Между реальностью и кошмаром.

-«Итак, я еда. Просто такая же еда, как… Тысячи тонн, так кажется она сказала? Тысячи тонн фарша из таких же безымянных идиотов, как я. Скормленных некоему источнику… Геене, значит. Очень хорошо. Просто славненько».  Мозг висел в невесомости и истерически похихикивал. Никаких внешних раздражителей, ничего не было. Только слабое радужное свечение.

«И что следует из этого? Что я выжил. Это хорошо. И что я нужен её папе и ей с какой-то непонятной мне целью. Это плохо. Что же получается… Чистый прагматизм? Интересно, она меня хоть чуть-чуть любила? Хотя бы капельку? Ведь я старался её любить? Всё же идеально было! Или нет? А её отец? Папа, так сказать? Кто он такой? Или, точнее, что он такое? Явно, ведь, не человек.

А может, мне вообще всё это привиделось? А может быть, это вообще всё был сон? А мне вчера подсыпали что-нибудь? Да, Альгод, красавчик. Пора завязывать с этой казённой ресторанной едой».

— «Просыпайся, милый!», — пропел тихий голос откуда-то издалека. И ещё раз, протяжно: «Просыпааайся!»

— «Как? Опять просыпаться? Куда? В реальность?». Радуга вокруг переливалась, в ней было спокойно и безопасно. Он представил, как сейчас откроет глаза, и вновь увидит взбесившийся сон разума. «Нет! Я не хочу! Здесь тепло и спокойно. Нет никого, говорю. Дверь заклинило!» В остатках сна судорожно мелькнула мысль: «Любой кошмар хотя бы имеет выход. Реальность – нет».

— «Просыпайся», — то, что звало, внезапно стало очень близким и мозг затрясло. А потом мозг понял, что это трясут тело, которое, наверное, полагается пока ещё живым  мозгам.

Человек открыл глаза. Из светлого тумана постепенно проявилась Регина. Слегка отпустило. Это была настоящая тёплая Регина, с красивым лицом, отороченным сонными вороными прядками, выбившимися из пучка забранных назад волос. Лицо смотрело участливо, а впереди этого лица отблёскивал чистым стеклом стакан.

— На, выпей, Бульдожек, милый! — Регина коснулась тёплыми губами его лба. «У тебя температура. Ты так сейчас кричал во сне. Давай, я приподниму!», и она аккуратно приподняла за затылок его мокрую, как банная мочалка, голову своей маленькой ручкой.

«Значит, сон», подумал Человек. От выпитого в голове слегка прояснилось, мутность восприятия начала уходить. «Как хорошо. Или всё-таки, нет?» Слегка болело в боку, в том, которым он «ударился о стену» в своём видении.  Или это не было видением? Человек пытался обрести уверенность в реальности. Сознание упорно объясняло, что вот оно, настоящее. Можно его потрогать. Значит – настоящее. Но чего-то не хватало в этой картине. То, да не то… Диссонанс никак не хотел уходить.

— Регина… Скажи, ты меня любишь? Ты меня не предашь?

— Конечно, Бульдожек, милый! Ты, что ли, сомневаешься, глупый? Ну вот же, я здесь, и я тебя люблю. И естественно не предам. Ты же мой Бульдожек? Почему ты сомневаешься?

-Регина, я слышал разговор сегодня ночью. Ваш разговор с Папой! Регина, скажи мне, вы же обо мне говорили? Я ничего не понимаю, объясни мне.

— Господи, Бульдожек, любимый! Ты поэтому так кричал! Тебе уже кошмары снятся. Как же ты переутомился. Срочно надо отдыхать. Ну какой Папа здесь, да ещё ночью. Папа в офисе уже давно. Он в последний раз сюда приезжал, когда в этой квартире ремонт заканчивали. Господи, бедный, бедный мой больной Бульдожек. — Регина кудахтала, как озабоченная курица, и это как то косо клеилось к её романтическому образу.

— Да, ты права, пожалуй. Дрянь всякая снится. Наверное, и правда, заболел. Надо собираться на работу.

— Конечно, милый. На работу. Скоро Регина с Папой тебя обрадуют кое – чем. Кое – чем очень ценным. Ты же понимаешь, насколько ты ценен. Ценнее миллионов этих подседушечных слизней.

Всё руководство компании сидело на трёх верхних стеклянных этажах доминировавшего над площадью Детства небоскрёба. Они круглой, по виду лёгкой и невесомой конструкцией покоились на нижнем многоэтажном бетонном основании. И, говоря по-честному, архитектурное соединение частей напоминало очко огромного монументального деревенского туалета. Как – то само случилось, что работающих внизу стали называть подседушечными. 

«Я ценнее. Безусловно ценнее потому, что умнее». — Лесть приятно погладила, но не успокоила странное сосущее чувство под сердцем. В душе саднило, и Человек понял, что это чувство сейчас важнее любых доводов разума. «Я умнее и я должен во всём разобраться. Что-то странное происходит, а я даже не понимаю, что!» молотилось в больной голове.

«Господи, как мне сейчас нужен Мёбиус!», выбила новую искру из окаменевшего черепа мысль.

Он шёл с парковки Головного офиса, куда только что отвез квохчущую Регину, к стеклянным дверям роскошного лифта. «Господи, всё просто. Мне нужен Мёбиус!». На душе полегчало. Человек развернулся, и пошёл обратно. «Так. Регина меня потеряет. Ничего, придумаю, что соврать. Скажу, пропуск дома забыл. Или носки. До совещания успею». Чувство облегчения, испытанное с принятием решения, было сильнее опасений, что его отсутствие заметят. Новая, ещё горячая от поездки машина, как гигантский кот заурчала в ответ положенным на руль рукам. «Хорошая моя. Хоть ты не предаёшь». Человек глубоко вдохнул, и выставил на навигаторе родное Осиново.

Он ехал, картинки серого города сменяли одна другую. Потом пошли пустыри, заметаемые печальным от серой безысходности мелким снегом. Он почти уже выехал на кольцевую, как,  из-за внезапно мелькнувшей на дороге женской фигуры, перед взглядом вдруг появилась и осталась метаться туда – сюда во всё ещё нечётком сознании Лариса из сна.

«Лариса. Ведь несколько недель уже не виделись… С чего она вдруг мне снится? Что-то должно случиться? Или кажется? В любом случае, за звонок руку не отрубят». Рука, словно испугавшись этой мысли, словно сама нашарила и нажала кнопку вызова:

— Алло. Лариса? Привет! Как ты?

— Альгод? Игорь? Это ты? — Голос в трубке был глухим и срывающимся, и Человеку сразу стало понятно, что у неё что-то произошло. Что то непоправимое.

— Лариса, что случилось? Говори мне быстро! Я приеду!

— Игорь… У меня… У меня. – Голос на том конце заикался и всхлипывал. И, казалось, прошло полчаса, пока она, наконец, смогла выдавить. — Муж.. Он умер. Ночью. В тюрьме. Внутри у Человека словно оборвался висящий на давно перетёртой бечёвке, многотонный камень. Он чувствовал – всё, что сейчас происходит – в кошмаре ли, или в реальности слившейся с кошмаром, каким то образом связано с ним, с последними днями.

---

25. Новые обстоятельства.

Казалось, прошло всего несколько дней, а Лариса очень похудела. Осунулась. Пока он снимал куртку, и надевал тапочки, он успел отметить, насколько хрупкой она стала. И это было бы даже красиво, если бы не синеватые тени, прорезавшие её лицо. И ещё… Не было больше никаких пегих паклей и строгих хвостов. А были… Детские рыже – каштановые кудряшки, обрамлявшие ненакрашенное, и от этого по-детски беспомощное лицо с заострившимися чертами. Только огромные ввалившиеся глаза и оставшиеся пухлыми губы.

«Как тогда, во сне», со странной спокойной обреченностью видеть теперь всю свою жизнь, в каждый её момент  то, что видеть не хотелось, подумал Человек.

— Ну и что ты теперь будешь делать? — Они сидели на кухне. Он сделал чай, но его никто не пил.  Так и сидели. Он, глядя на неё, и пытаясь понять, почему так хочется её обнять и укрыть от серого неба в окне, от самого окна, от всего, что есть в этом мерзком несправедливом мире. Лариса, тупо, немигающими глазами глядя на угол стола, с неизменным черенком ручки во рту, только теперь ручки чайной ложки.

— Не знаю, Альгод… Игорь… Поеду, нужно тело забрать. А потом… Не знаю. Знаешь, что самое страшное? Я ведь могла. Могла это изменить. Меня предупреждали. А теперь поздно.

Странная история там была с этой тюрьмой. Насколько Человек понял из несвязанных объяснений Ларисы, ни о болезни, ни о других проблемах не упоминалось. Убили? Да нет, вроде некому было, врагов особых не было. Внезапная смерть в тюрьме без объяснения причины по телефону. И опознание требовали, хотя какое опознание, когда, по идее, и так всё было абсолютно прозрачно? Такие были дела. Лариса всхлипывала, несла какую-то ахинею, потом замолкала надолго, и не было никакой возможности сейчас с ней что-то обсудить.  Только сейчас, после минут пятнадцати просто сидения под грузом трясущихся съёженных плеч, она вдруг поняла на него глаза, которые были, вроде, осмысленными.

— А знаешь, Альгод? Ты ведь сильно изменился за последнее время. Вроде ты теперь с этими… С Региной, с Папой её, а я ведь вижу. Ты светишься весь.

— В смысле свечусь? — Человек даже испугался, что Лариса, как и он сам, видит его радужную оболочку. Говорят ведь, что безумие заразительно.

— Ты другим стал. Тёплым. И добрым. И сильным. Странно даже…

— Ааа! — Облегчённо рассмеялся Человек. — Так это хорошо, наверное?

— Ну, кто его знает, хорошо ли по нашим временам… Знаешь, ты молодец. Не скурвился с ними. Такое ощущение, что ты кого – то полюбил. Когда любят, это видно. Словно солнце светиться начинает. Но только, когда любят по-настоящему. Самоотречённо. Как там… Когда не ищет своего, не раздражается, всему верит и всё переносит. Да… Как у меня когда-то было. Непонятно, правда, кого тебе ТАК любить.  — Лариса особенно нажала на слово «так». И опустила глаза.

— А почему ты считаешь, что не Регину? — Осторожно спросил Человек. «Неужели по мне так видно?  Хотя… Лариса, она на то и Лариса. Всегда до многого сама доходила. И на месте своём в корпорации оказалась, и человеком осталась. Не Одурью. Другая она была какая-то, чем все. Всегда была другая. Умная. Живая. Только раньше я этого не замечал. В упор не видел».

— Игорь, ты прости меня, конечно… Но ты – как кутёнок слепой. Неужели ты не видишь? Не человек она. Ни она, ни папа её. Нелюди. Для них все вокруг – всего лишь сырьё. Нужны для какой то цели. Жрут они таких, как мы. И ты им зачем-то нужен. Ты уж прости меня за откровенность. Но мне сегодня можно. И тебя она сожрёт. А это всё, что там у тебя с ней  – приманки. Это же видно. У неё даже в глазах всё время прицел работает: попаду, не попаду. Я женщина, Игорь, я вижу.

«Если бы ты, Лариса, знала, насколько ты права» грустно подумал Человек. «Если бы ты знала, насколько буквально это твоё определение… Буквально – не люди. Через пробел. От слова совсем. Нелюди. Только, поздно уже, бежать – то». А вслух сказал:

— Да, Ларис… Догадываюсь я. Что же ты раньше молчала?

— А как я должна была… Подойти к тебе, сказать, де, держись от неё подальше, какая-то она плотоядная? И ты бы меня слушать стал? Понимаешь, Игорь, этого-то нашего с тобой разговора не должно было быть. Мне строго настрого приказывали на контакт с тобой больше не выходить. Да, видишь, ты сам вышел. И ещё. Уж коли этот разговор у нас состоялся. Компания эта их, не есть то, чем она занимается. В смысле, для всех занимается. И исследования мы с тобой делали не для потребительских аудиторий, а для перепрограммирования сознания целых прослоек населения. Миллионных прослоек. Жалко только, ты ничего этого не видел. Не хотел видеть. Ну да ладно. Теперь знаешь.

— Я – патриотичный гражданин… Я – хороший семьянин. — Цитата прозвучала тихо, но Лариса отреагировала так, будто по губам прочитала.

— Именно. Они исследования проводят, чтобы из людей делать послушных телков, баранов идущих на бойню. Телки эти изо всех сил будут стараться обеспечить семью, набрать всего сверхнужного, пусть и в кредит до пенсии своих детей. Трусить высунуться, чтобы крохи свои не потерять. Правильными будут до такой степени, что ближнего своего давить начнут, неважно, машину он не там припарковал, или налоги не заплатил. На работе будут вкалывать, пока не свалятся. По дороге в храм, рёбра соседу переломают, чтобы ближе к алтарю пролезть. Только про то, что лично им нужно, что лично им близко и дорого, они напрочь забудут. И так, под бравурные марши, на замаскированную идеалами бойню, баранами и пойдут. Даже не заблеяв. И сопротивляться этому нельзя. Исчезнешь. Сотрёт тебя Мрак. Как мою семью стёр. И всё это, Альгод, делали и мы с тобой. И мы тоже.

— Я теперь знаю, Ларис. Я теперь знаю. — Чашка в руке грустно скрипнула, и он только сейчас заметил, что стиснул её так, что побелели костяшки пальцев. — И что же нам теперь делать? Мне что теперь делать?

— Сопротивляйся, Игорь. Борись. И ещё. Заклинаю тебя. Если ты кого-то действительно любишь, ни за что не ведись ни на какие оговорки, типа: «потом», «это не правильно», «так нельзя». Никогда в жизни не предавай любовь. Потому, что «потом» может не быть. Потому, что любовь — это единственное, ради чего мне иногда хватало сил жить. Не гасни. Это самое главное. И помни – ни одна игра в этом социуме, ни один успех в этой тьме, в этой каше из безумных тел, не стоит твоей любви. Уж не знаю, кого ты там полюбил, но это так. А начнёшь забывать об этом – вспоминай про то, что случилось со мной.

Лариса изменилась, когда говорила это… Она почти кричала. Из глаз катились слёзы, и Человек видел, как ей сейчас больно. Но в этом моменте она буквально горела эмоциями и какой то безысходной и от этого дикой, удивительно сильной энергией. Человек встал, подошёл сзади и обнял её трясущиеся плечи.

— Ларис, давай, я тебя на сегодня уложу. Снотворное в доме есть?  Завтра я поручу кому-нибудь купить билеты и помочь собрать тебе, что тебе там понадобится, хорошо? А сегодня мне надо ехать. Прости. Срочно надо. — Человек отвел её на диван, положил и укрыл пледом.

Минут через пятнадцать Лариса начала потихоньку выключаться, но ещё продолжала что то говорить в полусвязном бреду:

— Я не могла уйти из компании, понимаешь? Они ещё тогда предупредили, что если я хочу, чтобы с ним было всё в порядке… Работать с тобой… Подписка о неразглашении… Почему сейчас. Почему именно сейчас? — Сонный голос потихоньку превратился в бормотание и затих.

Человек быстро шёл к машине, доставая из кармана ключи. «Мне нужны ответы. Мне срочно нужны ответы». Акула рыкнула, потом завелась и монотонный голос произнёс «Осиново. 39 километров. Сорок пять минут в пути».

---

26. Озеро.

Человек бегал по району уже почти полтора часа. Мёбиуса не было ни в предбаннике магазина, ни за ним, где в уютном закутке обычно паслась с пивом местная молодёжь. И никто не мог ничего сказать. Не было и всё. Уже давно не было. Как давно? Да вот кто его знает.. Может, с тех пор, как снег выпал…

Где то на бегу позвонила Регина. Человек судорожно схватил трубку.

— Милый, а ты вообще, где? Мы же вместе приехали в офис. Мне пришлось отменять совещание. Тебе не кажется, что это поведение может сильно огорчить меня, и Папу? – Голос Регины звучал металлом, и Человек даже немного опешил.

— Регина, лапуля, послушай, я тут пропуск забыл… – Он не успел договорить.

— Да ладно, Бульдожек. Мне не нужны твои оправдания. У меня есть для тебя одна очень важная новость.

— Какая, лапуля?

— Я так не могу тебе сказать. Ты должен приехать. Это очень важная новость.

Человек чертыхнулся, споткнувшись обо что-то. Та часть Осиново, где стоял его дом, теперь вообще была непохожа на тот рабочий пригород, где шёл когда — то первый снег, принёсший на его голову маленького Чайку.

— Регина. Милая, я сейчас не могу. Давай чуточку позже.

— Бульдожек, ответь мне немедленно, я жду!

— Позже, милая. Я перезвоню.

В трубке раздались гудки. Человек последний раз посмотрел на экран телефона и выключил питание. Затем обернулся вокруг. На это стоило посмотреть. Во всяком случае, он никогда такого не видел.

Лес обступил везде. Будто и не было никогда  промзоны. Только там, где с горки спускалась вниз дорога, которую он давно, будто в другой жизни, переходил, идя на работу, открывался вниз далёкий просвет. И было ощущение, что где-то там, далеко внизу, плещет своим свободным и диким, холодным нутром неизвестное, невесть откуда взявшееся море. Будто отгрызая город кусками, как пряник. И отправляя эту грязную суету в первозданную земную вечность. А за его заливом возвышалась огромная гора. Или помойка? Да, она, родимая. Она всегда была здесь. Куда бы она делась… Где-то он всё это уже видел…

«Как интересно соединяются миры в моей голове. Тот, воображаемый мир Океана, и этот… Мир грязи и смога. Может быть, это всё тоже только в моём воображении? Так. Что же мне теперь делать? Как что… Буду искать ответ, и пока не найду его, обратно не поверну».

Ноги сами понесли Человека через дорогу, вдоль которой теперь стояли высокие и странные для этой зимы пирамидальные тополя, мимо таинственного тоннеля из кустов и поворота к станции, вниз, к озеру.

«Здесь всё начиналось. Здесь и должны быть ответы. Интересно, кстати. Зачем Регина звонила… Ладно. Позже». Внутри тревожно и возбужденно зудело, как и тогда… Когда ещё не выпал первый снег. Казалось, чёрт знает сколько эпох и концов света назад.

У озера всё было на месте. Тот же отогнутый кусок металла на углу забора. Шаг за него, и огромная белая пустошь наполовину закованной льдом и покрытой снегом воды вдруг открыла взгляду ровный белый свет и покой. Озеро спало. Отороченное чёрной вязью ветвей, оно было очень красиво, казалось мягким и свежим, каким и должно быть не опороченное и неиспачканное человеком создание Божьих рук. От угла куда – то вдаль по бархатистому снегу вела цепочка одиноких следов.

«Может, это Господь прошёл?», подумал Человек. – «Я тут всё суечусь. А он прошёл себе спокойно, и не торопится никуда. Он, наверное, прекрасно знает, куда всё идёт. И смеётся, глядя на меня, идиота. Пока я тут бегаю по району».

Идти по следам было неудобно: ноги проваливались по щиколотку и ниже, снег почти сразу заполз в ботинки мокрой ледяной массой. Спустившись сначала на самый лёд, который вкусно, как леденец, хрустнул под ногой, Человек взобрался на высокий пригорок, и его глазам открылось подобие смотровой площадки. Отсюда, с верхотуры, сидя под парой плакучих ив,  прикрывающих местечко от случайных взглядов,  было бы, наверное, очень  красиво понаблюдать за жизнью этого дикого места.

«Площадка для медитаций», сразу окрестил его про себя Человек.

Мёбиус сидел на поваленном стволе, и смотрел вперед, на огромный белый стадион замерзшей водной глади, казалось, предназначенный для хоккейного матча с участием каких-нибудь духов природы. Даже не обернулся, просто сказал: 

-Я ждал, что ты придёшь, Игорь. Иди, садись рядом.

Человек подошёл и сел. Здесь, на этом бревне, зимний воздух казался удивительно тёплым. Навалилась сонливость. Заставь себя встать – не захотелось бы.

— Я утратил контроль, Мёбиус. Я совсем утратил контороль. – В моменте в голову пришли только эти слова, которые он говорил себе уж чёрт знает, сколько дней назад.

— Что и не мудрено в данной ситуации. Придётся тебе теперь жить без контроля. — Мёбиус чуть обернулся в его сторону и, как ни в чём не бывало, приветственно кивнул. — Ну как тебе твоя изменившаяся среда обитания?

— Ничего так. — Человек чуть задумался. — Странное всё какое-то. Сначала думал, что это бред. А потом понял – не бред. Но ведь не может же природа меняться так скоро.

— Может, Гарёш. Может. Мёбиус по-прежнему смотрел в пространство, словно пытаясь детально и внимательно изучить линию горизонта. — Сама по себе – не может. А вместе с тканью Мироздания — может. Только большинство этого не замечает. Вот, жил ты в одной реальности. А потом, раз! И мир твой чуть сместило. Хочешь вправо, хочешь влево, хочешь изнутри вширь… Как хочешь представляй. И в этом месте ткань уже другая. Та, в которой человечества чуть меньше, а леса чуть больше. А может, и гор. Или мирового океана, кто знает. А может, и планета другая. Так что, это уже не тот мир, в котором мы с тобой познакомились. Чуть, да не тот. Вот и то, что тебя окружает, меняется.

— А как же закон сохранения энергии? Что-то же не может взяться ниоткуда. Или пропасть в никуда? Фантастика какая – то. Хоть я и признал бессилие перед своим безумием… Но даже для меня – фантастика.

— Конечно, что-либо не может взяться ниоткуда. Только оттуда, где оно уже есть. Всё в этом мире существует одновременно, только в виде разных слоёв. Слоёв материи и энергии. Что, по сути, в общем-то, одно и то же. Просто, одна энергия более плотная. Земля, воздух, ты сам. А другая – менее плотная. Ну, как бы тебе объяснить? Знаешь, древняя картина маслом, под которой скрывается ещё более древняя, и так много раз. Зависит от числа наслоений и мастерства реставратора, который один за другим счищает эти слои. Так что, всё, что ты видишь, появилось здесь из вполне конкретного слоя. Для тебя нового. Но, на самом деле, существует он уже очень давно. До начала твоего мира. Естественно, чтобы сместить твой мир, слои сдвинуть, тоже энергия нужна. И не маленькая. Как думаешь, откуда она берется?

— Из — за меня. — Это предположение зрело у Человека уже давно, но оно было настолько по-детски эгоцентрично, что он не мог сказать это даже самому себе. Не то, чтобы вслух.

— Ну, справедливости ради, не только из-за тебя…  А то взлетишь в стратосферу и лопнешь от собственной значимости, не ровен час. Скрижаль тебе в гортань! — Мёбиус заливисто рассмеялся. — Ты – словно камень, брошенный в воду в нужном месте. Что – то действительно мощное произошло с тобой, и вызывало гигантский перекос энергии. Цепное взаимодействие одного, сильно поляризованного поля с массой других, более или менее нейтральных. Помнишь, сосед во дворе? Который начал, вроде, становиться одурью, да перестал ей быть. С его точки зрения, его жизнь не изменилась. Изменился весь слой, в котором его жизнь строилась. Он того, что в прошлом слое было, даже и не помнит. А от него это передалось куда – то ещё… Как круги по воде. И эпицентр их, в данном случае очень мощный – безусловно, ты. Тот ты, что приобрёл новую природу».

— «Это что получается, я стал другим? И притянул к себе другого качества пласт мироздания?»

— «Много пластов. Так что, в данном случае можно абсолютно без дурацких эзотерических аллегорий сказать – то, в чём ты живёшь, ты притянул к себе сам».

-«Как же это получилось, Мёбиус? Вы говорили, что птицы и животные могут быть спонтанными проводниками. Получается, это мне Чайка помог стать таким?»

— «Знаешь, Игорь, мы… Такие как я, давно следят за теми, кто по тем или иным причинам получает способность смещать свою реальность. И я тебе честно скажу. У меня нет для тебя чёткого ответа. Скорее всего, у человека уже  есть от рождения тот или иной уровень базовой способности менять, двигать Грани мироздания. Предрасположенность, так сказать. Не знаю —  может, это способность стать внутренне чистым. А может, некий дух, который изначально живёт в каждом человеке. Но этого мало. Нужно ещё и определённое сочетание обстоятельств. Я видел, как в ряде  случаев человеку эти способности давал контакт с каким – нибудт животным. Вспомни тотемных животных у древних. Они с животными легко общались и говорили. Иногда это может быть экстремально стрессовое событие. Например, полюбит человек кого – то очень сильно. Как никогда в жизни. И начинается цепная реакция.

— Нет, Мёбиус. Это мне казалось, что я полюбил. А на самом деле, это оказался фантом.

— А ты всё про женщин думаешь? Иди глубже, Игорь. Ты малыша этого полюбил. Чайку. Искренне, и впервые по-настоящему. Любая сила растёт на единстве. И любовь сделала ваши души близкими, а мысли и чувства едиными. Хоть один из вас большой и мудрый, а другой – маленький и наивный. Хотя, может и наоборот. Большой и наивный, маленький и мудрый.

Мёбиус весело рассмеялся, а Игорь сидел и печально думал о том, что ещё сутки назад считал, что у него есть семья. А теперь он не знал. Не знал он ничего, как оказалось, об этом. Может быть, на самом деле, его единственной семьёй был маленький Чайка.

— Знаешь, Мёбиус… Мне, в последнее время начинает казаться: может, в мире практически никто, кроме животных, не способен на реальные проявления любви? Большинству людей кажется, что они способны. Но это не так. Это – ложь. И от этого всё горче боль от ударов. Хотя, бьёшь, вроде бы, сам себя.

— Это не так, Игорь. И ты знаешь, что это не так. Просто лжёшь сам себе всё время по поводу того, кого на самом деле ты любишь. Ты боишься, что тебя больше не полюбит другой человек? Так тебе не это нужно. Полюбишь ты. Сам. Обещаю. И это и будет настоящая любовь. Ты её почувствуешь. И это может случиться скорее, чем тебе кажется. У тебя есть ещё вопросы?

— Я так скучаю по нему Мёбиус. Это странно, да? Я скучаю по Чайке. Он – как будто часть меня. Мои чувства. Мои мысли. И мне кажется, что у меня их отняли. Я не знаю, увижу ли я его ещё.

— Вот вы, люди. Вы же всё знаете сами. Но вам ведь бумага нужна, с печатью. Ты какую хочешь? “Гарантия один год”? А если не будет такой бумаги? Сам-то как решишь?

— Думаю, что он где-то есть, и мы связаны. Я почему-то верю, что он вернётся. Хотя, что ему делать со мной в этом чёртовом городе?

— Вернётся. Конечно вернётся, если ты так хочешь. Вы связаны. Видишь вон там? — Мёбиус слегка улыбнулся и показал на еле-еле начавшую проявляться на ещё светлом зимнем небе звезду. — Эта звезда появляется над этим местом в одно и то же время с самого начала времен. До рождения всех эпох и взгляда первых глаз первого живого существа в этом мире она приходила сюда. И будет продолжать приходить после всех концов всех столетий, образы которых мы с тобой никогда не увидим. Она, и это место в этом мире едины.  Хотя, казалось бы, так далеко… Но расстояние – это иллюзия твоего восприятия. Так понятно?

— Да. Понятно. — Человек помолчал, думая о том, что где-то под этой самой звездой, в другом месте, далеко – далеко, режет небо стремительная маленькая белая торпеда. Чайка Карасик. — То, что связано глубоко изнутри, остаётся связанным навсегда.

— Ну вот, ты, похоже становишься мудрым. Прямо, как твой друг. — Улыбнулся Мёбиус. — Те, кто связан с тобой, всегда близко, неважно, сколько между вами тысяч километров. То, что твоё по закону мироздания, само найдёт тебя. Вопрос лишь во времени. Хотя, времени, по правде говоря, тоже не существует. Это ваш социум вам постоянно нашёптывает, что время – деньги, времени мало. Он делает это для того, чтобы сделать вас безумными. На деле же, на то, что действительно нужно и важно, времени отведено ровно столько, сколько угодно Мирозданию. Ты только делай. И прежде, чем я кое – что покажу тебе, расскажи мне ещё кое о чём.

— О чём?

— С тобой произошли перемены.

— Ну… — Человек слегка подзамялся. Не был уверен, что об этом нужно говорить. Но, всё же, решил сказать. — Я кое – что видел, когда смотрел в зеркало. Радугу.

— Поздравляю. Ты начал светиться. Это – естественное состояние человека до появления нынешнего мира со всеми его многочисленными мифами,  и обманами. До появления Социума. До появления одурей. Которые, заметь, светящимися не бывают никогда. Невозможно одурю светиться, как не может черепаха любоваться солнцем. Так вот. Это твоя защита. Светящийся человек всегда идёт свой путь, руководствуется своей волей. И пока он это делает, одурью он стать не может. Но я хочу предупредить тебя. – Старик сделал паузу, словно на минуту задумался.

— Мёбиус, не пугай меня. Говори. – Человек сжался внутренне, думая о том, что ещё такого неожиданного может преподнести ему эта, итак обезумевшая реальность.

— Глазами я ничего плохого не вижу вокруг тебя. Но всем своим существом при твоём приближении я чувствую Мрак. Тёмная и разумная, всепоглощающая и коварная сила идёт за тобой. Помни, у мироздания есть другая сторона. Она древняя, древнее любого света на этой планете. Она существует с начала времён. И она знает тебя. А ты, похоже, знаешь её. Не пойму пока почему, но ты интересен ей. Возможно, именно потому, что стал точкой напряжения Мироздания. Тоннелем. Проход никогда не бывает односторонним, он всегда ведёт в обе стороны, как горлышко у песочных часов. Я не знаю, где ты коснулся этой силы. Чем зацепил её. Но берегись. Потому что всей твоей новорожденной силы не хватит, чтобы противостоять Мраку.

Человек надолго замолчал. Он думал, что нужно бы рассказать о странном здании в центре города. О провале в страшную бесконечность в том видении, которое было там. Но он был не готов. Сначала нужно было разобраться с Региной. Разобраться с ноющим сердцем, с предательством, в которое он пока не мог до конца поверить. А может быть, мешало что то ещё. На самом деле, Человек так и не понял, почему он тогда ничего не сказал.

— Я не знаю, о чём ты.

— Передо мной два пути: один в Эдем, другой в Геенну огненную, и я не знаю, каким путём меня поведут. — Мёбиус грустно улыбнулся и похлопал Игоря по плечу. – Мишна. Знаешь, когда я был ещё достаточно молод, у меня был наставник. Учитель. С большой буквы Учитель. Он был священником. Ты не знаешь, но его звали Акива. Я сопровождал его почти 80 лет. Веками мы на словах передавали Истину, данную людям Богом, тем, кто нуждался в знании. А он решил, дабы не пропало, собрать всё в книгу. Святую книгу. И он сказал тогда, что нужна эта Книга, содержащая Истину только тем, кто её ищет. Лишь сохранить её Книга поможет, но не вразумить тех, кто во вразумлении не нуждается. И что не затеряется Истина в веках, но растворится в море людского невежества. Учитель был прав. Не нужна Истина никому, кроме тех, кто сам её ищет. Ладно. Пойдём. Вернёмся к этому, когда будешь готов.

— Подождите, Мёбиус! Ещё один, последний вопрос!

— Спрашивай.

— А почему вас зовут Мёбиус? Я давно хотел спросить, но всё как-то дело не доходило. — Да знаешь, Гарёш. Я и сам точно не помню. Уж слишком давно я живу на этом свете. Наверное потому, что пространства всех миров едины и перетекают одно в другое. Грани смазаны, барьеры проницаемы. Естественно, для тех, кто способен видеть. Мрак переходит в Свет. Свет переходит в Мрак. Путник, бесконечно и бесцельно бредущий по мирам этой вселенной, рано или поздно приходит в точку отправления. В философском смысле это – лента Мёбиуса. И пока это так, таково моё имя.  

27. По ту сторону Света.             

— Ну, здравствуй, маленький Чайка. Я вижу, ты вырос. Время прошло. Ты помнишь своё обещание?

Ворона сидел очень близко, на ветке вывороченного ураганом дерева, опустившейся почти вплотную к гнезду. «Как он смог подкрасться так тихо», — подумал Карасик. Поваленных деревьев на краю колонии было много – что то нехорошее происходило в лесу в последние годы. Лес сох и падал, всё больше превращаясь не в живой могучий организм, а в сплетенный вопль мёртвой древесной плоти. Но тем не менее, подобраться вот так неслышно огромной птице… Было почти невозможно.

Лаайса обернулась почти синхронно с Карасиком, и даже не охнула, а просто тихонько всхлипнула от страха. Чайка Карасик чувствовал частое трепыхание её сердца, и понимал, насколько тяжело ей сейчас даётся казаться спокойной. Ворона тёмным силуэтом навис над домом его родителей, и лишь тёмный глаз поблёскивал огнём давно ушедшего заката.

— Так, малыш. Ты сейчас отсюда уходи. Это мои старые знакомства ещё по Скальному Городу. Малышам в этом участвовать необязательно. — Тихонько буркнул он Лаайсе. И осторожно, что бы отвлечь внимание, прыгнул вперёд, по направлению к нависшей ветке.

— Да, я помню своё обещание, господин Ворона. Насколько я помню, мы договаривались о еде?

Да, Чайка Карасик действительно помнил, что обещал еду. И как бы хорошо было, если бы этого обещания было достаточно. Но, к сожалению, жизнь часто бывает похожа на банкира. Она пишет мелким шрифтом внизу страницы то, что ты действительно ей должен. Оставляя наверху лишь крупный. Отвлечь твоё внимание и заставить тебя поверить в лёгкость, с которой ты сможешь выкупить свою, за бесценок заложенную душу. Вот чего хочет источник мрака на этой планете.  Именно поэтому, душу лучше никогда не закладывать. Даже частично. Ибо, выкуп, скорее всего, обойдётся слишком дорого. Впрочем, чайки, в силу своего природного простодушия, мало что знают про банкиров и мелкий шрифт. Может быть, именно поэтому, в отличие от людей, им иногда удаётся выкручиваться.

— Ррхаа! – Осипшим треском расхохотался Ворона. — Еду говоришь? Ты думаешь, мне, Вороне – трупоеду, птице из стаи убийц, нужна была твоя еда. Нет, наивный Чайка! Ты пообещал мне другое. Подойди сюда поближе. Не бойся, я не трону твою подружку. А то, я вижу, она не хочет со мной знакомиться!

Чайка Карасик оглянулся на Лаайсу. Она не пыталась убежать, а по-прежнему напугано сидела в гнезде. Только, чуть нахохлилась и собралась. Он действительно припомнил, что обещание прозвучало слегка размыто. Ведь он был готов на всё в тот момент. В тот момент. Но не сейчас. Почему сейчас, когда он только нашёл своё предназначение и путь? Нашёл свою стаю.

— Подходи, подходи сюда, поближе. — Ворона всё так же шуршал своей потрескавшейся кожей, разевая огромный клюв, а залысины на вытертой голове стали намного больше с прошлого раза.

«Я не боюсь. Я не буду его бояться», постарался убедить себя Чайка Карасик. «Тем более, что он может сделать мне здесь, в колонии, когда рядом мои друзья?». Но он всё – таки боялся. Боялся за Лаайсу и как бы этот старый уродливый демон тьмы ничего бы ей не причинил.

— Так что же я вам обещал, уважаемый Ворона? — Он действительно плохо помнил, что происходило тогда, он был слишком измождён и мал, чтобы запомнить.

— Ты обещал сделать всё, что я скажу. Пришло время отдавать долги! — проскрежетал Ворона. — Садись рядом. Не бойся.

Чайка Карасик, как бы ему это не претило, подпрыгнул и сел рядом с трупоедом. Сейчас было не совсем так всепоглощающе жутко, как тогда. Неприятно пахло. И шагреневая кожа на клюве отталкивала. Ворона казался ему противным и угрожающим, но уже не демоном, а стариком. Опасным – да. Но иррационального страха не было.

«Может быть, с ним удастся договориться. Может быть, он не будет есть меня и Лаайсу или причинять нам какой-либо иной вред», подумал он.

— Я знаю, вы хотите забрать свой долг! – Постарался быть смелым и решительным Карасик. — Только, прежде, чем мы поговорим об этом, можно ли я отпущу эту женщину – чайку? Она не входила в наш договор.

— Рхе-рхе, да ты джентльмен. — Закряхтел Ворона. — Конечно, можешь убрать её отсюда. Ты ведь любишь её, ведь так? Только вот что-то мне подсказывает, что она сама не пойдёт.

«Да. Она не пойдёт», у Чайки Карасика защемило сердце. Он знал, что Лаайса не уйдёт, а скорее умрёт вместе с ним. Честно говоря, где то глубоко внутри себя он гордился этим. Но здесь и сейчас, в порыве своего верного и любящего чаячьего сердца, он изо всех сил, больше собственной смерти не хотел этого. Он понимал так же, что и сам умрёт за неё. Но не хотел, чтобы она платила ему тем же. Поэтому, он решил схитрить.

— Давайте, отойдём от колонии. Ведь Вы же, наверное, не хотели бы, чтобы чайки проснулись?

Волна пробуждений действительно катилась по чаячьей колонии, как падающие, вернее, поднимающиеся, вопреки земному притяжению, костяшки домино. Каждые 30 минут, иногда чаще, она приходила сюда, на окраину. Вон, там, сразу за центральным холмом, и она уже наверняка катилась к ним с Лаайсой. Но даже такого количества времени не было. Внезапно всё разрешилось неожиданно легко.

— Отойти. Ну, почему бы не отойти. Рхе-рхе.  — Ворона снова глухо закряхтел, и Карасик понял, что это он так веселится. — Ты мог бы даже попробовать перехитрить меня. Если бы как раз слетать кое-куда со мной от тебя и не было нужно. Лети за мной, глядя носом чётко в хвост. И смотри, не сворачивай и не оглядывайся. А я тебе покажу. — И Ворона , оттолкнувшись, взмыл вверх.

Чайка глянул, было, вниз, кивнув Лаайсе. Да только там, где ворона сделал один взмах, ему, чтобы набрать скорость, потребовалось с десяток. Летели вверх.

«Хорошо. Есть он меня, вроде не собирается», — он усиленно заработал крыльями, стараясь не отстать от вороньего хвоста. Они стремительно набрали высоту в несколько десятков метров. «Хотел бы съесть, пристукнул бы прямо там. Даже любопытно, чего же он хочет от меня».

Едва Карасик успел это подумать, как вдруг направление их движения резко изменилось. Поднявшись на высоту гигантской помойной горы, Ворона вдруг сделал пару бочек, и спикировал вниз, в бурелом изломанных, кричащих лесных стволов. Чайке Карасику не оставалось ничего, кроме как последовать за ним, перейдя в режим пике с ускорением.

«Нас же разорвёт на части», подумал он. «И мы будем висеть на этом частоколе клочками трупов дохлой вороны и не менее дохлой чайки». До острого частокола мёртвых ветвей оставалось совсем чуть-чуть, когда вдруг Чайка Карасик увидел в них что-то типа воронки. Сплетение ветвей, и темноту. И туда, в самый центр этой темноты стремился старый Ворона. За его хвостом белой стрелой мчался он сам. А затем воронка поглотила их.

Сначала Карасик не видел ничего. Ему казалось, что вокруг них тоннель, торчащий внутрь иглами острых сучков.  А они падали всё ниже и ниже.

— Не останавливайся. Сейчас пойдём вверх! — Услышал он хриплый голос где – то впереди. А затем увидел красный отсвет на хвостовых перьях Трупоеда.  Стремительным алеющим зайчиком,  хвост совершил крутой кульбит, и Чайка, преодолев ускорение, снова замахал крыльями, пытаясь поспеть за вновь устремившейся вверх и в сторону целью. Красноватого света становилось всё больше, но стены тоннеля не отражали его. «Их нет», понял Чайка. «Стен нет, тоннеля нет, просто здесь нет вообще ничего». Впереди приближалось красное пятно, силуэт Вороны становился всё более отчётлив на его фоне.

— Так Вы что, и не собирались причинять нам вред? — Крикнул Чайка.

Ворона обернулся.

— Вред? Рхе-рхе. Ты забавный. Ты что думаешь, в этом городе кончились трупы? О, нет. Время трупов только начинается. Рха – рха. Ты должен увидеть сам.

И они, как мальки, вырвавшиеся из пузыря густой тёмной жижи, вылетели в ярко – алый купол багрового неба.

Небо пылало. Огонь пожара, стоявшего по линии горизонта подсвечивал мрачный беззвездный полог. А внизу возвышались огромные пальцы высоченных зазубренных скальных обломков. Остатков Человечьих скал? Возможно. Они вынырнули где-то высоко, но и с этой высоты чувствовалось, что внизу нет ни одной живой души, ни человечьей, ни звериной. Лишь мертвые высоченные развалины, охваченные мраком и пожаром. То высокие, то низкие чёрные оплавленные остовы закрывали всё пространство, до самого горизонта.  А за ними, там, где взметнувшиеся вверх каменные истуканы, казалось, доставали до небес, вспучился, поглотив крайние из них циклопический чёрный пузырь, заслонивший почти весь горизонт. Не отражающий свет, он был бы похож на пятно абсолютного мрака, если бы не шевеление и редкие сполохи на его поверхности. Он, словно вбирал в себя, неуклонно и неустанно, буквально по сантиметру, это мёртвое поле, так похожее на планету, которую знал Карасик. Гигантский Ворона, распахнувший свои необъятные крылья – а в этом мире он будто стал намного больше, и маленький Чайка, подтянувшийся ближе к нему.

— Где это мы? — Спросил Карасик, с оторопью вглядывающийся в пустынные, заполненные тенями глубокие ущелья.

— Вот это я и хотел тебе показать, маленький Чайка. Знакомься. Это тот мир, к которому сейчас притягивается, как магнитом, всё, что ты узнал за всю свою короткую чаячью жизнь. И все мы будем здесь. Когда-нибудь. Если всё продолжит идти так, как идёт.

-Но ведь это же не он! Не мой мир! Я не понимаю, как мы здесь очутились, и зачем мы здесь.

— Конечно, это не он. Пока не он. Но этот мир так же реален, как и твой. И он готов расширяться. Завоёвывать всё новые пространства. Пожирать их. Усваивать и снова пожирать. И так до бесконечности. А как мы здесь очутились, действительно хороший вопрос. Рхе-рхе.

Ворона качнул крыльями и пошёл на снижение. Чайке Карасику очень не хотелось за ним, уж тем более не хотелось заглядывать туда, в эту сумрачную адскую темноту.

— Видишь там внизу, маленький Чайка?

 Чайка видел, как там, на дне ущелья, движутся тёмные тени, но он не видел кого – либо кто мог бы их отбрасывать. Это было страшно, как будто неизвестная нежить вдруг потеряла цвет и форму, и металась, оставляя после себя лишь темноту.

— Это то, что поглотило всё живое здесь. И ему нужна ещё еда, ещё энергия. И оно скоро двинется в твой мир. В наш с тобой мир. Да, я – потусторонняя Ворона , и мне доступно преодоление барьеров между нашим и этим миром. Нижним тёмным миром, где мыслящая древняя смерть пожрала любую жизнь. Но я хочу избежать судьбы тех, кто когда-то жили здесь и надеялись, что чаша сия минует их сама.

— А я здесь причём, уважаемый Ворона? — Крикнул Чайка.

— Сейчас, объясню. — Ворона вновь вылетел из жаркой тени ущелья и, сделав круг, устремился к окраине мертвого каменного леса. Туда, где по предположению Чайки, в том мире, который он знал, могла находиться его колония. Там, между короткими сполохами пламени, тлела земля. Казалось, вулканическая лава прошла здесь, уничтожив лес и оставив за собой тлеющие остовы. Они летели настолько низко, насколько позволял жар. И Чайка Карасик видел внизу обугленные трупы непонятных живых существ и остовы огромных широченных стволов, которые когда-то были деревьями.

-Прежде, чем те разумные существа, что жили здесь, погибли, они уничтожили всё живое вокруг. Все. Отравили и выжгли потому, что Мрак захватил сначала их. Их разум. Их цели и чувства. А потом он поглотил и их тоже. Рха –рха. Они – то считали, что они идут в сытое безбедное будущее. Для каждого для них — заметь! – для каждого, мрак придумал заманчивую историю. Он не ленится! О, он никогда не экономит на очаровании тех, кого собирается сожрать! И они поверили ему. А он обманул их и выжег изнутри дотла. Целиком! Их и их детей вплоть до самого маленького. Теперь они сами — Мрак.

— А что же стало с животными?  — Чайка смотрел вниз, и видел между остовами те же маячащие тёмные тени.

— Такие, как мы, мешали. Нас уничтожили за несколько лет до того, как Мрак пожрал этот мир. Видишь тот пузырь? Это – он.  Он растёт. И скоро вырастет до размеров этой реальности.

— Господин Ворона, но, всё же, Вы так и не сказали: причём же здесь я?!

— Рха! А ты ещё ничего не понял! — Ворона сделал круг вокруг Карасика. – Так слушай. Ты, как и я, проводник. Я, конечно, старый и слепой. Но это я смог разглядеть в тебе сразу. Практически с первого взгляда! Как только поумерил свой аппетит. Договорился, рхе-рхе, с червячком! – В этом месте Ворона снова раскряхтелся сиплым смехом. —  Ты тоже можешь ходить через грани миров. Я могу попадать сюда. В мертвые миры и ниже. Туда, где лежит начало и конец Мироздания. Туда, где оно превращается в изначальный хаос. Во Мрак.  А ты — Проводник в его молодую сторону. В те его части, что полны энергии. Туда, где лежит его разум. Абсолютная идея Мироздания, его абсолютный порядок. Туда у мрака нет доступа. Существует защитная грань, которая удерживает Мироздание от поглощения. Пока удерживает. Это – знакомый нам с тобой мир. Мир твоего обитания. Мы, дети плотного сумрачного слоя, туда попасть не можем. А ты — можешь. Я увидел это ещё тогда, когда раздумал есть тебя. И я уверен: именно ты, когда наш мир превратится в ад, сможешь увести нас туда.

— Но я не знаю, как, уважаемый Ворона! И я не хочу никуда уходить. У меня есть долг перед моими любимыми. Моими друзьями. Я ведь, ещё толком не начинал жить. И, честно говоря, уже очень устал убегать и бороться. Очень устал! Мне бы хоть чуть-чуть остановиться и порадоваться жизни!

 Чайка был в отчаянии. Выходит, прямо сейчас какая-то, доселе неизвестная опасность и смерть приближается к его колонии. К друзьям, которых он так любил. И теперь выходит, что он знает об этом. Да ещё и задолжал этому чёртову старому Трупоеду, и прямо сейчас должен начать это возвращать! Вести абсолютно чужую воронью стаю куда-то, куда он сам не знает! Как же всё не вовремя! И как же вышло так, что он позволил себя втянуть во всё это! Хотя… Когда не знаешь, сожрут тебя живьём, или откусят пару кусков и выкинут, впору соглашаться не только на спасение малознакомой толпы ворон. Не захочешь – весь мир спасёшь.

Об этом думал Чайка Карасик, планируя над чёрной выжженной пустошью некогда живого мира.

— Тебе придётся это сделать, дружок. – Продолжил Ворона. —  Ведь если всё пойдёт, как идёт, тебе придётся спасать не только моих, но и своих друзей. Помяни моё воронье трупоедово слово. Если ты не хочешь их смерти, я научу тебя. И ты  выполнишь моё условие. Сам. По доброй воле. Я знаю: ты думал, что ты уже лишился всего, и хуже уже не будет. Но теперь ты знаешь: ты можешь лишиться ещё и их. И то, что наступит потом, будет куда страшнее самого страшного твоего страха.  Ты думаешь, ты стал их лидером потому, что ты сильнее и лучше? О, нет, дорогой мой маленький Чайка! На самом деле, у тебя просто не было выбора. В нужный момент именно это заставило тебя двигаться. И, могу тебя поздравить, выбора у тебя нет и сейчас.

— Может быть, Вы и правы, уважаемый Ворона! И если бы у меня было и гнездо, и еда, и мать и отец, я бы никогда не попал на ту кучу, на которой умер тогда, последней осенней ночью перед первым снегом. Только вот что я вам скажу. Я тогда поднялся. Я поднялся и полетел дальше тогда. Хотя, мог бы сделать другой выбор. И то, что я сделал это выбор – жить дальше —  всецело моя заслуга.

— Кто знает, маленький Чайка. Кто знает… Может и твоя. А может, того, кто в ту ночь разбудил тебя, и зажёг в том ночном небе для тебя твою звезду. А может, твоих предков, которые рассказывали тебе твою путеводную историю. А может, всё это вообще просто везение. Хотя, опять же, кто знает. Простого везения в этом мире, на самом деле, и не бывает. Любое событие является следствием какой-то причины. Многих причин и многих выборов. Не обязательно сделанных тобой. И порой эту связь и клювом – то не пощупать.

Ворона махнул клювом, словно показывая Карасику на что-то впереди:

— Теперь ты знаешь всё. И ты будешь двигаться дальше. До конца. Хочешь ты этого, или нет. Ты – избранный. И тебе придется принять, что это – тоже твой мир. Просто он ещё не добрался до тебя.

Они снова резко устремились вверх, а потом нырнули вниз. Карасику было тяжело поспевать за ним, ведь вдыхать жгущий грудь воздух ему приходилось в два раза быстрее. Снова бочка, прямо перед самой поверхностью растрескавшейся жгущими вдох алыми трещинами земли. Её повторил и Чайка, почувствовав, как огненный нижний мир вокруг закручивается в тугую спираль. И снова воронка впереди, только теперь светящая светом раскалённых до белого марева углей. Чайка Карасик уже было приготовился к боли обгорающих крыльев, как вдруг неожиданно холодным оказался режущий светом новый тоннель.

---

28. Причины и следствия.

— Что же заставляет нас быть такими, какие мы есть, Мёбиус? Мы сами? Или что то, что ведет нас и не даёт нам свернуть с пути, и остановиться? Цепочка случайностей, вы кажется, сказали?

Игорь шёл за Мебиусом, который встал и начал спускаться вниз со своей импровизированной смотровой площадки. Снег сползал под весом шедших под горку людей. И Человек периодически оступался,  теряя равновесие. А ведь когда-то он был даже рад бухнуться в сугроб. Всем телом, чтобы снежинки полетели и осели на лицо жгучими иголками. И залезли под куртку и в ботинки. И там кололись и майка стала мокрой. Странно, когда и куда вдруг всё это ушло? Он забыл…

Канадский художник Кирилл Кокс (Cyril Cox) рисует, в общем-то, русские пейзажи. Они полны ярких, насыщенных красок, и словно пробиваются из той, сказочной реальности в нашу.
Будь то пейзаж, портрет или изображение дикой природы, работы Кирилла вызывают у зрителя сильные эмоции. 
Человека тянет не только «к» его работе, но еще сильнее — «в» его работу.

— Ну, Игорь, это как посмотреть. Случайных событий не бывает. Есть совокупность твоих выборов. Например, ты принял решение спасти жизнь, которая другому показалась бы попросту никчёмной. А до этого ты принял решение пойти туда, куда не пошёл бы другой. Ты стал таким, каким ты стал. И это —  результат целого ряда выборов. Твоих выборов. И они, уверяю тебя, не были случайны. И из этих сочетаний вероятностей и состояло время твоего существования на этой планете. Можешь считать оно не линейно, как вы привыкли думать. И состоит из вот этих отдельных точек – выборов, и отрезков между ними. Так что, если и существует время в этом мире, то только как совокупность выборов. И уж точно, ни в коем случае как мера ресурса для успеха в вашем, общепринятом понимании. Ложного успеха, чаще всего, я бы обратил твоё внимание.

-Но ведь я могу рано умереть. Или стану, к примеру, инвалидом. Кирпич на меня упадёт. И ничего не успею! При чём тут мой выбор?

— А именно о нём ты и забываешь, когда думаешь о том, что может, или не может произойти с тобой. Твоя точка в здесь и сейчас изначально является последствием какого – либо твоего выбора. Так? А значит, всё, что положено тебе в твоей цепочке причин и следствий, ты успеешь. Не забывай только, что причины и следствия не всегда очевидны и случаются сразу. Было ли что-то предопределено заранее? Пожалуй, да. Например то, что ты родишься мужчиной, или рано потеряешь отца. Может быть даже то, что рано или поздно ты проявишь свой дар. Или то, что Мрак найдёт тебя. – Мёбиус пристально посмотрел на Человека. — Хотя я искренне надеюсь, что этого не случится. Твой выбор в этих обстоятельствах зависел от тебя. Возможно, он не был осознанным. Но он и не был случайным.

— Интересно, какой бы выбор я сделал, если бы мне всё дали с рождения, как нормальным людям? Квартиру. Дом. Бизнес. Собственное представительское авто…  Я, пожалуй, уж точно не пошёл бы в тот треклятый день на озеро рядом с городской помойкой. И всё бы в моей жизни было нормально. С самого начала нормально, понимаешь? А не кубарем, как сейчас!

— Возможно, Игорь, возможно. Может, тогда бы ты прожил спокойную сытую жизнь растения. А может и нет. Кто знает. Легко доставшееся легко и потерять. Тебе дали именно такой материальный старт. Дали именно такие травмы и ограничения. Сложные, не спорю. Но тебе дали и именно такой внутренний потенциал. Тебе досталось такое начало. Но в твоей воле придумать ему продолжение. Важно, чтобы с того момента как ты узнал о своей ответственности, ты придумывал его, чётко осознавая последствия каждого своего выбора. И тогда Мироздание само понесёт тебя вперед, как ветер несет расправленный парус.

— А если я устал? Если я сверну с пути? Хотя бы попробую? Оно покарает меня?

Мёбиус вдруг весело рассмеялся.

— Оно! Оно не карает, Игорь. Ему это попросту не нужно. Оно учит тебя, и только. Вернее, ты сам учишься. Если хочешь учиться, конечно. Это, как поход в горы. Если ты его начал, можешь свернуть. Но так, как вначале пути уже не будет. А будет как-то по-другому. Не так как было бы, если бы ты пошёл прямо на вершину. Но и не так, как если бы ты вообще никуда не пошёл и остался внизу. Не без последствий. Но это не потому, что  «Оно» что-то хочет от тебя! А потому, что ты уже пошёл в горы. Потому, что ты изменился и собой изменил его часть. Пусть маленькую. Но, всё же. В твоей вселенной точка напряжения – именно ты.

— Да какая я, к чёрту, точка напряжения? Так… Прыщ на заднице Мироздания. Я устал, Мёбиус, понимаешь? Я просто хочу получить ответы. Ответы и нормальное будущее. Не сверх богатое. Не нужны мне миллиарды, понимаешь? Просто дом, жена красивая и море под окном. Всё. Ну почему, почему у меня этого не может быть просто так?!

— Хм. — Мёбиус помолчал. — Многие мечты в мире начинаются просто с дома. Тут ты не оригинален. Вопрос в том, что дальше. И в этом то самое сложное. Не пытаться схватить сразу то, что тебе не принадлежит Игорь. Понимаешь? У Мрака всё быстро. Он, даст тебе всё, что ты хочешь. Но и выставит счёт. И, вполне возможно, счёт на то, что ты не сможешь отдать. На то, чего ты, может быть и не замечаешь. Не понимаешь, как это для тебя дорого. Возможно, что – то настолько привычное, но настолько дорогое, что если бы ты знал заранее, ты никогда бы на это не согласился. Деформация и превращение в одуря, поверь – это ещё не самое страшное, что может пойти в уплату. А Мироздания, у той силы, которая создала этот мир, как бы ты её не называл, всё долго. Но, зато, заслуженно. Только никто ведь не хочет, долго-то.

Мёбиус подошёл к кромке воды и набрал в руку белый, свежий как выдох неба, снег. Игорь смотрел на него и видел, как снег потихоньку сдувается, оседает и стекает по иссеченной морщинами грубой коже старика прозрачными каплями. От его границ, соприкасающихся с горячей, видимо, рукой, шёл пар.

— Я понимаю твоё нетерпение и сомнения, Игорь. Только вот делаешь ты одну и ту же ошибку. Всё больше утверждаясь в своем неверии. Всё Мироздание воплотилось в тебе. Воплотилось,  чтобы увидеть твой мир твоими глазами, услышать твоими ушами, созидать твоими руками. Чтобы в твоём обличии человека, слиться с этим миром воедино. Неужели же ты думаешь, что сил Мироздания не хватит, чтобы дать тебе создать для него всё, что ты захочешь? Всё самое красивое и мудрое на этой земле?

Снег в ладони растаял, образовав маленькую прозрачную и чистую лужицу. Старик жадно отправил её в рот. И Человеку вдруг изо всех сил захотелось сделать то же самое.

Мёбиус сделал глубокий вдох.

— Ну что, ты готов? Готов увидеть свой истинный дом?

По знаку старика, Человек закрыл глаза. Первый раз он втянул воздух грудью синхронно с ним. Каким – то образом, тело чувствовало его, и всё, что он делает. Воздух показался ему йодистым. Второй вдох. И потеплел дующий в лицо ветерок… Перед глазами стоял тот океан. Вечерний океан и гряда выходящих из моря скал. Третий вдох… Представил их тёмные силуэты. Они напомнили ему растянувшуюся на мили вереницу морских черепашек. Шорох накатывающей и убегающей восвояси волны.  Потом, вдохнул еще. Судорожно дёрнулась диафрагма. Пылинки соли на языке. Начали подкашиваться ноги.  В ушах зашумело сильнее. От слабости? Откатывающееся и накатывающее рокотание нарастало, и он понял – это не просто шум.

— Ну вот. — Услышал он как будто издалека. —  Теперь – шаг вперед!

— Странно. Там же обрыв в пару метров. – подумал Человек. Но нога верила внутреннему голосу сильнее, чем он сам. И уже делала шаг вперед без его участия. Опоры не было. Тело проваливалось в пустоту. Как во сне, когда кажется, что на ходу наступаешь в яму, он дёрнулся, и открыл глаза. В глаза жахнуло непривычное, после вечно не проясняющейся городской хмари, яркое солнце. Нога воткнулась в мелкий плотный песок. Прямо на него нёс свои волны океан. Тот самый. Здесь был жаркий день. Нечёткое отражение прибрежной пустоши плыло над раскалённым пляжем. За ней дорожка солнечных искр уходила к горизонту, и била в глаза так, что с непривычки было больно смотреть. Двигаясь прямо на него, небо резал изломанный птичий силуэт. И, прежде, чем он успел разглядеть, он понял, вернее, почувствовал, что происходит что-то очень важное.

---

29. Всё предопределено, но воля дана.

Ворона и Чайка Карасик постепенно выбирались обратно, к окраине. Вот уже и высокие пальцы человечьих колоний стали пониже. Показались серо – белые полоски растительности.  Где то там, сзади осталось гнездо Друга. Радужного Человека.

Интересно, как он там? Чайка Карасик захотел даже свернуть. Очень захотел. Ворона будто почувствовал это. Внезапно он приблизился к Чайке насколько мог, и зарокотал тихо и отрывисто: «А теперь слушай внимательно. Способность перехода дана тебе с рождения. Не у каждого животного, не у каждой птицы она есть, но то, что создало этот мир, вложило этот огонёк в тебя, как в шкатулку, и закрыло его там до поры. У дара твоего есть цель. Её мы не знаем пока. И у дара твоего есть причина. Твоя чистота. Береги её. Не променяй на ложный успех и благополучие. Твоя единственная задача при переходе – оставаться чистым в помыслах, и максимально стереть грань этого мира. Мне, например, помогает сделать в воздухе бочку. У тебя это может быть что-то другое. Но пока рекомендую пробовать, как я.

— Но я уже давно летаю по этому свету, уважаемый Ворона! И никогда не видел, как можно стереть этот мир.

Терри Айзек (Terry Isaak) — американский художник — анималист из Салема (штат Орегон), который был известен своими реалистичными картинами дикой природы. 
В 2007 году он переехал в Канаду.
В 1998 году был назван «Художником года» на выставках Florida Wildlife Expo и Pacific Rim Wildlife Art Show. 
В 1999 году стал другом Национального зоопарка, а в 2000 году стал специальным приглашенным художником на Юго-восточной выставке дикой природы.  Автор « Рисуем драму дикой природы шаг за шагом»,  Лучшее из искусства дикой природы, и 
т. д.
Был нанят в качестве визуального консультанта для создания концепт-арта главного героя диснеевского фильма «Динозавр» , потому что персонажи, которых хотел продюсер, должны были выглядеть реалистично.

— Ты просто не пробовал. Стереть, значит перестать фокусироваться на том, что, как тебе кажется, ты хорошо знаешь, маленький Большой Чайка. Там, где лес, не обязательно и в самом деле лес. А там, где камень, не обязательно и в самом деле камень. То, что ты привык видеть – не реальность, а всего лишь то, что ты привык видеть. Иллюзия. Я показал тебе, что такое возможно. В этом и была моя роль. Теперь очередь за тобой.

— Большой Чайка… Так Вы меня, кажется, назвали. Но я же ещё совсем маленький, и неизвестно, когда выросту до нормальных размеров. И Вы называли меня маленьким, а теперь Вы изменили своё мнение обо мне?

— После некоторых событий, да. Теперь ты – Посвященный. Взрослый. Когда-нибудь ты станешь таким же, как я, старым облезлым вонючим страшилищем. И твой чаячьий мир, возможно, будет уважать и, вместе с тем, остерегаться тебя. Если, конечно до этого доживёт. Рха – рха. — Ворона опять рассмеялся, и его смех уже не показался Чайке Карасику угрожающим, как раньше. А пока, начинай пробовать. Помни, для успеха нужно только одно. Делать. Не думать. А делать. А потом смотреть, получилось, или нет. И ещё. Я не смогу пойти с тобой наверх. Дальше – ты один.

— Но, уважаемый Ворона, вы же сказали, что всё, что я видел, уже существует. Дело во времени. -Вслух задумался Карасик. — Этого мира уже нет, он сгорел и развеян по ветру, и это уже почти в этой реальности. Это предопределено. Так что же я могу сделать для него сейчас, когда уже поздно?

— Знаешь, Большой маленький Чайка. Люди опасны, жадны и жестоки. Часто. И ты знаешь, я недолюбливаю людей. Но не всех. Давным-давно, когда я был совсем маленьким, один из них сказал очень хорошую вещь. «Всё предопределено, но воля дана». Этот человек, монах по имени Акива, что то вроде меня в мире ворон, но только в мире людей, спас меня, не отдав на растерзание шакалам. Только вот, не захотел спасти от шакалов себя самого. Это было в незапямятные времена, далеко отсюда, в земле среди трёх морей. Я долго был с ним, пока глупые люди, не в силах побороть мрак и страх свой в себе, не растерзали его на куски. Так вот. Я не знаю, какой именно будет твоя воля. Но я кое – что видел тогда, вечером в первый снег, когда впервые встретил тебя. И это что-то позволяет мне надеяться, что воля окажется сильнее.

Заснеженная кромка окраинной поросли оказалась совсем внизу. Чайка задумчиво парил в серой пустоте. Он вспоминал. Человек,  добрый большой, такой умный, но, временами, такой глупый. Нежная и трогательная, и в то же время такая сильная Лаайса. Наглый и хамоватый, но симпатичный и обаятельный Гррум. Несуразный, но, как оказалось, мужественный и преданный Тюфяк. Сильный и мудрый Папа, который ждёт его на далёком бесконечном Океане. Красивая, добрая Мама, с её теплым запахом. И даже эта старая Ворона, совсем не такая страшная, как он по детской наивности представлял. Все, кого он когда – либо любил. Просто любил, и этим всё сказано. Как могут они все исчезнуть? Вот так, разом превратившись в пепел. Нет. Такого не может случиться. И если есть хоть какая-то воля на то, чтобы это изменить, он попробует. Не знает, как. Но попробует. Чайка настолько ушёл в себя, что даже дрогнул, когда Ворона рядом вдруг хрипло крикнул:

— Всё! Пора. В пике! Вниз, живо!

Чайка Карасик встряхнулся и автоматически среагировал, устремившись вниз, к проплешине между ветвями. «Делать. Не думать!». Мир деревьев, замерзших и жёстких, стремительно нёсся прямо ему в лоб.

— Бочка! — донеслось хриплое карканье сверху.

«Похоже, мне сейчас очень пригодится навык нырять в большое водяное окно. Кто бы мог подумать?» Карасик заорал от страха, и почти врезаясь в сплетение ветвей, завернул вокруг себя поток воздуха.

— Живо, живо, живо, пошёл», – орал сверху хриплый голос, как будто простуженный тренер демонической  футбольной команды ещё и поперхнулся адским варевом, которым, вероятно, лечил свою пересохшую глотку.

И Чайка увидел. Он увидел, как ветви скручиваются в воронку, становятся светлее, как из образовавшейся пустоты поднимается навстречу ему свежесть и запах озона. И он вошёл в эту воронку, и его старый привычный мир схлопнулся за ним.

— Рха! Надо же! Не разбился! — Довольно хохотнул сверху Ворона.

---

30. Место, где сходятся пути.

Человек напряг зрение так, что ему казалось, он сейчас ослепнет окончательно. Чувство, горячее и болезненное поднялось из груди. Когда папа лежал в больнице, они ходили к нему с мамой. Мама сначала звенела на кухне какими-то баночками, и торопила его собираться. Потом, уже проехав на автобусе через весь городишко, с этими сумками и банками, она крутилась вокруг койки отца, и беспрестанно что-то делала, и, не замолкая, говорила. А он просто стоял у входа, прислонившись  к косяку разболтанной фанерной двери. Боялся сделать окончательный шаг внутрь палаты. Словно оставляя в себе кусочек веры в то, что это не он должен идти к отцовской койке, а папа сейчас встанет, и двинется к нему, и поведёт гулять. А тот, бывало, не обращал внимания на это мамину хлопотливую суету, а просто смотрел на тогда ещё маленького Человека, и улыбался. Человек помнил, как хотел увидеть отца. Как каждый день ждал, что будет рано садиться зимнее солнце, и они опять поедут к нему. И вот такое же ломящее гортань чувство, будто происходит что-то очень важное, что уже не сможет, возможно, никогда повториться, поднималось изнутри. Только тогда эта светлая надежда была припорошена грустью и странным, иррациональным пониманием, что ему нужно успеть сейчас набыться с папой. Насмотреться на эту его улыбку как можно дольше. А сейчас … Он не понимал пока, каким было это предвкушение. Но очень хотелось заплакать.

Силуэт всё надвигался, заслонив солнце в слезящихся глазах, а потом вдруг исчез. А потом он услышал пронзительный и радостный чаячий крик.

— Привет! Как же я скучал! Мне так много нужно тебе рассказать!  – Зазвенел в ушах тонкий голосок.

От неожиданной слабости в ногах он опустился на песок. Прямо, как был, в зимней одежде. Малыш его, Чайка Карасик, сидел перед ним, и улыбался довольным растянутым клювом во всю свою чаячью физиономию.

— Привет, малышок. — Прошептал Человек. — Если бы ты знал, как скучал я!

Знаете, как гуляют по берегу огромного океана Человек и Чайка? Гуляют вместе? Хотя один ходит ногами, а другой, вроде бы, и не ходит, а летает? Когда я вспоминаю эту картинку, мне кажется, они были очень счастливы в этот момент. Человек, скинувший куртку, и ботинки, и свитер, и вообще всё-всё-всё, кроме штанов, который пинает разлетающееся веером галечное конфетти в воду. И как маленький пятилетний школьник то подпрыгивает на месте, то начинает нервно ходить туда – сюда, то садится, порой даже прямо в прибой. А Чайка тоже садится рядом и что то покрикивает, потом накручивает спираль вокруг движущейся по огромному берегу фигурки, то взлетает высоко, а затем падает вниз, словно что-то показывая? Наверное, они были счастливы вместе там, на берегу, в этот момент. Определенно, счастливы.

Современный французский художник Кристиан Жекель (Christian Jequel) родился 16 января 1935 года, в городе Ганг, у подножья горной цепи Севенны в юго-восточной части Франции, там же он и вырос, гуляя по близлежащим холмам. В 1960 году состоялась первая выставка Кристиана. Позже его работы были отобраны для престижной выставки «Salon des Peintres Temoins de leur Temps». Пожалуй, с этого момента он становится не просто художником-самоучкой, а знаменитостью, сначала местного, а затем и мирового масштаба.
Большинство сюжетов для картин навеяны красотами окружающего мира: он пишет сцены из жизни юга страны, море, рыбаков, сельские пейзажи. Пишет он в технике Painting Knife или мастихином: это быстрая техники живописи маслом с использованием металлической полочки.

И им так о многом нужно было поговорить. И про Лаайсу, и про ту сторону помойки, и про твёрдое намерение Карасика искать Океан.

-«Помнишь, Радужный Человек, мы когда – то могли видеть вместе?»

-«Помню, малыш. Конечно, помню. Как же такое забудешь? А почему ты назвал меня радужным?»

-«Ну как же! Это же очевидно! Потому, что ты светишься, как радужное облако!»

-«Так ты тоже это видишь?»

-«Конечно. Как такое можно не видеть. Я увидел сразу, как только ты засветился. А ты, разве, не знал об этом?»

-«Я, малыш, к сожалению, узнал об этом только недавно. Мы, люди, вообще, оказывается, плоховато видим. А что ты видишь ещё?»

-«Ну, что например, радужных, как ты, мало. А большинство людей – серые. Или, вообще, чёрные. И это так страшно. Страшно. Я видел то, что, наверное, не смогу объяснить тебе словами. Давай попробуем думать вместе. Как тогда? Дай, только, я сяду рядом.»

И Чайка Карасик приземлился на песок. Близко – близко к сидящему на нём Радужному Человеку. А тот положил руку на его пушистые перья.

Увиденное им было сравни сходу лавины. Несметная масса образов, чёрной жути, и едкой гари, и знобящего ужаса, и безграничной свободы и мечты. Заснеженный парк и глупый белый щенок с хозяином, к которым уже двигалось нечто неотвратимое и всепоглощающе алчное. Хотя, пока и невидимое. Белая чайка с огромными глазами, испуганно съёжившаяся на земле среди сотен других, спящих. Какая-то невообразимо большая потрёпанная ворона. Её карканье, гулкое и, казалось, осмысленное. Светящийся тоннель, похожий на тот, что он видел, уходя из этого мира в прошлый раз.  Он не успел рассортировать, и даже окончательно понять некоторые образы. Но понял, насколько мощно и катастрофично то, что происходит. И что это так похоже на тот сон. Тот его сон, где была Лариса.

— Что же теперь делать — Тихо спросил он.

— Ты такой большой. Я думал, ты мне скажешь. – Растерянно крякнул Чайка.

А потом они вместе сидели молча. Какое-то время. И им вместе казалось, что они спрятались в своём маленьком безопасном мирке. Куда никто никогда не проникнет. Потом море лизнуло ногу человека.

— Мы должны что-то сделать. — Сказал Человек.

— Ворона сказал, я могу увести своих и его птиц в этот мир. — Сказал Чайка. Ты тоже умеешь сюда попадать. И можешь увести сюда своих. У тебя есть свои? Мы можем уйти сюда и жить здесь все вместе.

— У меня, похоже, уже нет никого, кроме тебя, малыш. — Автоматически сказал Человек, и вдруг поперхнулся. Сестра. Таша. Как же давно он её не видел. Может, последний раз через пару лет после того, как умерла мама. А может быть, и раньше. Потом перед ним пролетела фигурка Ларисы из того сна. Она, казалось, спешила куда – то. Потом этот странный сосед с третьего этажа. Вернее, не он сам, а тот летний двор, где он гуляет с женой, а насупившийся в коляске малыш грызёт голову смешного силиконового жирафа. А сзади, рубя крапиву веткой, бежит пятилетний Сашка, весь замазанный зелёнкой. Прямо как он сам, в детстве.

—  Есть. — Тихонько прозвенел Чайка.  — Я видел. Наверное, ты, всё же, очень сильно любишь людей. Так же, как и я — чаек. Хоть они и бывают, порой, несносны.

—  Да, малыш. Ты прав. И я не смогу уйти в другую вселенную, оставив их там, и зная, что с ними будет. Прости. Вы уходИте. А мне придётся остаться, и придумывать другой выход.

Чайка долго молчал. Ему было хорошо. Грела рука Человека. И они были друзьями.

— Мы с тобой умеем думать вместе. — Сказал он. — Значит, мы будем думать вместе. У нас ещё есть время. И Ворона подождёт. Он сказал, всё предопределено, но есть воля. Значит, у нас есть шанс. И, даже если он небольшой, даже если он, как маленькая тень летящей птицы, потерявшаяся в этом Океане, у нас есть время, чтобы его найти.

— Да, малыш. Мы должны понять, можно ли это остановить. Я должен понять.

Он почему-то думал про Регину. Она, и то, что он видел не выходило у него из головы. Это как-то связано. Всё это как-то связано.

— Скажи. — Прострекотал Чайка. — Ты сможешь приходить сюда? Или на озеро?

— Да, конечно, малыш. Не каждый день. Но если ты поймёшь, что должен видеть меня, прилетай к озеру. Я буду там. Я буду стараться бывать там.

— И мы снова сможем думать вместе?

— Да. А теперь нам, пожалуй, пора домой.

— Да. Там Лаайса, наверное, с ума сходит.

«Как же я завидую тебе малыш», подумал Человек. «И как же я желаю тебе просто быть счастливым. Жалко, у меня не получается».

И Чайка в этот момент думал что-то похожее. Но было видно, что оба они именно сейчас и счастливы.