— Они стоят надо мной! Они стоят надо мной! – Малыш кричал, теряя голос, заходясь в рыданиях и иногда захлёбываясь в собственном надрывающемся вопле.
Она слышала это так много раз. Так много, много раз! И она так устала от этого крика, что была готова сделать всё, что угодно, чтобы больше не слышать этого никогда. Даже умереть. Слышала это так много раз ещё до того, как их двоих отдали в эту семью: его, трёхлетнего Малыша, смешного маленького головастого мальчонку с тоненькими ручками, ножками-спичками, и торчащим, словно маленький барабанчик, животиком, и её, девочку побольше, но всё ещё не получившую значительного намёка на типичные девчачьи признаки. Те дети из прошлого не кричали, они лишь тихонько скулили и плакали, боясь наказания. И никогда в жизни она не хотела бы услышать тот тихий безысходный писк вновь. Но… Видимо теперь это будет c ней всегда. Не сбежать.
— Я есть свет, — произнесла она про себя, — Я есть свет, я есть свет, — трижды, и тут же слезла с кровати, побежала к Малышу. Даже ноги ещё толком не держали: тело, вернувшееся из полёта в том мире, ещё не успело принять этот. Малыш. Малыш, — Она шептала, тряся его за плечо и боясь, что сейчас сюда войдут спящие в соседнем крыле опекуны, Малыш, проснись! Что с тобой?!
Малыш лежал, запрокинув голову, свесив тонкую белую ручонку с кровати в проход, а за полуоткрытыми веками даже в полутьме были видны белки закатившихся глаз с краями тоненьких радужек. При этом он орал, и это выглядело жутко. «Я есть свет!», — изо всех сил крикнула она одной мыслью, не размыкая губ. Малыш сначала затих, потом зачмокал, заворочался, собираясь в комочек, затем открыл глаза.
— Опять, – Она облегчённо выдохнула, трогая его мокрый лоб, — Ты опять их видел.
— Да, — снова заплакал он. Малыш так и не научился толком говорить: с точки зрения взрослых он произносил кашу из звуков с небольшими вставками понятных слуху слов. Но она понимала его очень хорошо. И ей было дико, почему взрослые не воспринимают его речь как абсолютно ясную – приложи только немного сил – мысль.
— Не плачь, – Она обняла его тоненькую ручонку и залезла к нему на краешек кровати, — Не плачь! Тише! Пожалуйста. Нам будет только хуже.
Она не хотела даже думать, что будет, если их найдут ночью вместе в одной постели.
— Они опять стояли надо мной, — Всхлипывал он, — Трое этих, чёрных. Как столбы. Они просто стояли и смотрели. Огромные. До потолка. А я не мог пошевелиться. Я не мог пошевелиться даже одеяло натянуть не мог. Они такие страшные. Я боюсь, что они заберут меня! Что я уже не проснусь! – И он снова зарыдал. На этот раз уже тихо.
— Не бойся. Никого тут нет. А я рядом. Видишь? – И она покрепче прижалась к Малышу. Она знала, что врёт сейчас. Но ей хотелось, так хотелось помочь ему, тощему маленькому мальчонке из одного с ней приюта. И она понимала что, скорее всего, помочь уже не сможет. Потому, что они уже пометили его. А если тебя пометили, обратной дороги, как правило, нет. Во всяком случае, она такого не видела.
Опекуны не обращали внимания на ночные крики и всепоглощающий страх, который периодически накрывал Малыша. Посмеивались, говорили, что никаких чёрных фигур нет, что это у него младенческая черепная травма, даже показывали врачам. Те качали своими умными головами, де, «по мере взросления пройдёт само». Но она-то знала, что не пройдёт. И была уверена, что опекуны врут, и знают, что врут. Она так долго не видела их: чёрных демонов, «Тех, кто смотрят». Так долго, что уже появилась надежда. Она понимала: если когда-нибудь они явятся, и ты поймёшь, что они стоят над тобой, попытаешься пошевелиться и не сможешь — это конец. Она понимала это, так же, как понимала, что если это однажды случилось с ней, значит и её тоже пометили, просто каким-то особым образом. И она пробиралась тихонечко к себе, залазила в кровать, кутая маленькие ножки в одеяло, затем заворачивалась в него целиком и твердила про себя, как молитву: «Я есть свет — Я есть свет — Я есть свет». Кто-то сказал бы, что это молитва и есть. Ей самой было яснее ясного, что поэтому её и не забирают. До сих пор не забрали. Так и в этот раз, чуть слышно шепча, она спустила ноги и начала сползать на пол.
— Не уходи! – Отчётливо громче заплакал Малыш, — Майка, не уходи! Не бросай меня! Я боюсь!
— Я не могу, Малыш! Ты же знаешь, что со мной будет, если нас застанут! Я не могу. Но ты не бойся. Ты меня тихонечко зови если что, — И шлёпнув босыми пятками об пол она почти бесшумно засеменила к себе. Там, закутавшись, ещё трижды произнесла своё волшебное заклинание. Так было всегда.
То, что к ней так долго не приходили три гигантских чёрных демона, не делало её жизнь проще. Иногда ей казалось, что это какое-то страшное чудо, если конечно бывают такие, очень страшные чудеса, что ей суждено было пережить всех тех, о чьей тайне она знала. Суждено остаться такой, какой она до сих пор оставалась, тогда как все они превращались в другое, то, чем становиться было страшнее смерти. Но взамен она видела иные вещи. И самый ужас этих вещей был в том, что изменить она ничего не могла.
В приюте они – малышня от трёх до десяти лет – спали в больших комнатах по многу коек. Она тогда ещё не умела считать. Но уже способна была понять: коек было больше, чем пальцев на руках, и даже на ногах. Мальчики, девочки, тихонько затаивались под тощими клетчатыми казарменными одеялами, боясь даже повернуться, чтобы не скрипнуть старыми ржавыми пружинами своих кроваток. В первый раз неудачно повернувшуюся и упавшую по неосторожности на пол Майку голышом выставили в тёмный коридор, перед этим наказав так, что спина болела потом ещё неделю. Но страшно было не это, а то, что в холодном длинном, уходящем куда-то во мрак проходе её отовсюду облизывали своими мокрыми пастями ледяные сквозняки, а босые пятки стояли на голом, таком же ледяном полу. Именно за них, за пятки, те, от кого эти ледяные сквозняки исходили, могли утащить её к себе. Это она знала точно. И то время, которое она ждала, пока её наконец вернут в общую спальню, казалось ей вечностью. К удивлению, её всё-таки вернули. Она выдержала, дождалась, твердя про себя сквозь всю бесконечность этого наказания: «Я есть свет». Откуда она узнала эту фразу, кто и когда ей эти слова сказал, в каком возрасте, Майка не помнила. В одном была уверена: знала она их она точно раньше, чем научилась толком говорить с другими. «Я есть свет». Только это и держало её на окраине обрыва между этой жизнью и тем тёмным ужасом, рядом с которым она была, сколько себя помнила. Каждый из них, детей оставленных родителями как ненужные вещи, либо брошенных от нищеты в самом младенчестве, и кого собрал в себе этот приют, знал – ночью лучше не двигаться. Днём громко не говорить, не шалить, не привлекать к себе внимания. И особенно не привлекать к себе внимания ночью. И у каждого были примеры, что иногда выпоротые при всех и выведенные для дальнейшего наказания в коридор дети обратно уже не возвращались. Так в тишине, без единого скрипа, кашля, даже шепоточка, их палату постепенно накрывала ночь. Они постепенно засыпали. По очереди закрывались глаза, и через какое-то время ровное тихое сопение разносилось уже изо всех углов ограниченного гулкими каменными стенами сводчатого помещения. И тут начиналось то, чего Майка боялась больше всего.
Они не видели этого, и вероятно не увидели бы, даже если проснулись. Хотя, к её удивлению, никто кроме неё и ещё может быть пары напуганных до смерти и боящихся издать малейший звук бедолаг, ни разу и не просыпался. Но когда все отключались, в дальнем конце помещения открывалась стена. Сначала она была непрозрачной, сложенной из покрытой серой потасканной штукатуркой кирпичной кладки. Но по мере того, как Майка вглядывалась в мерцающий красноватыми сполохами полумрак между сходящимися остроконечной аркой колоннами, стена становилась всё более и более проницаемой, и в сполохе начинали просматриваться мельтешащие там тёмные фигуры. В этот момент тогда ещё совсем маленькой Майке становилось жутко. Она чувствовала, знала каким-то абсолютным, возникшим в ней ещё до рождения знанием – эти фигуры пришли по души их всех. Всех находящихся здесь детей. И заберут их всех по очереди. Их она назвала «Пожиратели душ». Пожиратели: искорёженные, меняющие форму, перебирающие тонкими длинными конечностями и лишь смутно похожие на человеческие силуэты, сначала плясали там, в стене, в отсветах странного света, похожего на зарево пламени, а затем выходили из стены и вместе с ползущими по полу сумеречными тенями приближались к какой-либо из кроваток. Майя уже тогда прекрасно понимала, почему они выбрали того или иного ребёнка. И больше всего в жизни боялась, что когда-нибудь этим ребёнком станет она. Фигуры подходили к спящему в полном молчании, без сопротивления забирали завёрнутое в одеяло тело. И уже в самом этом отсутствии каких либо звуков, попыток освободиться было что-то настолько беспомощное, настолько жуткое, что Майку брала холодная, колющая тело пронзительными мурашками оторопь. «Я есть свет, я есть свет», — исступлённо тараторила она и понимала, что когда-нибудь придут и за ней, после чего она уже больше никогда не будет той самой Майкой. Потом тела детей начинали двигаться. Они начинали извиваться, уже там, за стеной, за границей этого и того, потустороннего мира. Но видимо что-то было между их палатой и обителью этих порождений мрака, какой-то барьер: оттуда сюда не доносилось ни звука. Фигуры плясали среди языков пламени в торжествующем бесновании. Маленькие детские силуэты корчились и изгибались. И ни единого писка, ни единого всхлипывания не сопровождало эту страшную смерть младенческих душ. И это тоже было очень страшно. Майка знала и то, что сейчас очередной ребёнок гибнет там, среди наслаждающихся своим пиром демонов. И ещё хуже ей было от своего бессилия помочь. Она не могла встать, не могла звать на помощь, могла только смотреть. Смотреть и дрожать мелкой дрожью, сжавшись в комок от того, что следующей будет она. «Я есть свет!» — в пронзительной тишине ночи этот внутренний крик был всем, что оставалось ей. А потом детей возвращали.
Утром, просыпаясь в палате, она видела, как с той кроватки, к которой «Пожиратели душ» приходили этой ночью, вставал глядя перед собой безразлично выпученными или застывшими в гримасе ужаса, или сощуренными в надменной мине глазами — бывало по-разному — ещё один маленький человечек. Иногда это выражение проходило, и лицо становилось ничего не выражающим. Становилось пустым. Эти дети по нескольку дней молчали, а спустя какое-то время начинали разговаривать,. Бубнёж тихим монотонным голосом, односложные ответы, повторение недавно прозвучавшего от других — Майка, хорошо зная этих детей, чётко понимала, что это говорят уже не они. И каждый раз, каждый раз за несколько дней перед тем, как это случалось, дети жаловались на стоящие над ними, проснувшимися ночью в параличе, чёрные фигуры. Они не говорили, они не двигались – просто смотрели. И выбирали.
— Майка, а ты их разве никогда не видела их? Совсем-совсем никогда? – Спросила её как-то Энечка. Они начали дружить недавно: Майка, как старожилка приюта, живущая здесь, сколько осознавала себя и не помнящая своих родителей, взяла шефство над миловидной, но запуганной Энечкой, которая в 8 лет оказалась не нужна матери, родившей ей сводного братика от мужчины, заменившего умершего отца. Майка знала, что в бросившей Энечку семье её никто никогда не бил, никто никогда не ругал. Те, кто должен был заботиться о ней, просто приняли решение и сдали её в приют не оставив адреса и телефона. И всё. Ничего такого. Здесь дети рассказывали истории и похуже. Намного похуже. Но когда она впервые заговорила с ней, попавшей на соседнюю с Майкой койку, оставшуюся после исчезнувшего куда-то предыдущего хозяина, та была настолько ушедшей в себя, что Майка вытаскивала её в живой мир несколько недель. «Как по-разному бывает. Кто-то улыбается с синяками по всему телу, а кто-то не может принять предательства и умирает с красивым дорогим бантиком не голове», — что-то подобное подумала Майка тогда. Но это было полгода назад. А сейчас Энечка, пожившая с ними так недолго, рассказала Майке о своём ночном видении. Тогда она восприняла это как-то не всерьёз. Даже бодрилась.
— Нет, Энь, не видела, — Ответила Майка,- А ты давно их видишь?
— Да нет, нет, в первый раз. А правда, что они какие-то страшные? Что они сами просто так не уходят? Мне рассказывали, что тот, кто спал до меня на моей койке, тоже их видел. И другие видели. А ты что, правда — нет?
— Энь, милая. Ты не бойся. Ты, как увидишь их, ты позови меня. Я к тебе сразу переберусь, и мы поспим вместе. И всё будет хорошо.
— Хорошо, Майк. Спасибо! А ты воспитателей не боишься?
— Боюсь, — Кивнула Майка, — Боюсь. Но ради тебя – нет. Пусть наказывают. Палец за палец.
И девочки сцепились мизинцами, покачав ими в воздухе и сбросив вниз на счёт три. Это означало, что договор между ними заключён железный. Они много времени проводили вместе. Настолько много, насколько это было возможно в приюте, где любые связи между воспитанниками жёстко не поощрялись. Когда он спали в сончас в соседних кроватях, они часто просто молча смотрели друг на друга и улыбались, и Майка потом долго вспоминала, как солнце бросало на Энечку яркие радостные лучи, бросало на волосы, на плечи, на лицо, придавая ему светящийся ареол и выражение херувимчика с открытки. Они прятались от воспитателей на прогулке, стараясь тихонечко пошептаться или похихикать, пока никто не видит. Когда это было невозможно, они старались прикоснуться к одежде друг друга, пожать руку или хотя бы встретиться взглядами. А потом к Энечке стали ходить опекуны. Детей забирали из приюта. То, что их всех держали здесь затем, чтобы выручить деньги у богатых людей, не было секретом. И найти себе опекуна считалось большой удачей – ведь каждый мог попасть в семью с достатком, а если повезёт, даже любящую. И больше никогда не знать недоедания, горя и наказаний. К Майке приходили редко, — как ей уже давно объяснили из-за плохого характера и грубоватого экстерьера. А Энечка была ангелоподобной и тихой. Она взаправду была очень милой, и немного живинки, которая постепенно начала появляться в ней даже в условиях приюта, придавало ей ещё большей привлекательности. Майка же из-за этих участившихся визитов-смотрин то грустила, что их могут разлучить в любой момент, то радовалась за новоявленную сестрёнку, которой всё вернее светил добрый дом и новая семья.
— Как ты думаешь, в мире бывают нормальные родители? — Как-то раз спросила она у Энечки. Она-то, Майка, в отличие от Энечки никогда не знала своих родителей, и сравнивать своих и каких-то воображаемых маму и папу у неё возможности не было. А у Энечки какая-никакая, очень плохонькая, но была. Ведь вероятно, что хотя бы в три года мама её любила. Энечка правда, ничего такого точно вспомнить не могла. Но иногда ей казалось, что да, любила. Ведь в памяти всплывали эпизоды пахнущего мандаринами Нового года или сладкого сиропа, который мама давала Энечке, когда та болела.
— Не знаю, Майка! – Не сразу, долго что-то вспоминая, откликнулась Энечка, — Наверное, бывают. Да, определённо бывают! – Она словно откопала что-то у себя в памяти, — У меня соседка была. По дому рядом. У неё нормальные родители. У брата моего сводного нормальные родители. Его они любят. Они ему всё-всё делают и покупают что он захочет, и обнимают и играют с ним. Они просто меня не любят. Это я виновата. Я плохая для них. А меня папа любил. Для него я хорошая. Но он умер. И теперь меня никто не любит. Ой, вру! — И она весело засмеялась, глядя на Майку, — Ты теперь меня любишь! Ты теперь у меня есть! Так что теперь меня любят. Да! Ты!
— И вправду! — Засмеялась Майка, — Тебя люблю я. А ты теперь любишь меня! — Потом посерьёзнела, — Так ты думаешь, дело в нас? Серьёзно?
— Думаю, что да, — Кивнула Энечка, — Серьёзно. Серьёзней некуда, — Она погрустнела, — Я думаю, я стала плохой для моей мамы. Думаю, она просто передумала меня любить. Думала, думала и передумала. Может быть потому, что после смерти папы я плохо ей помогала. А может быть, я мешала её новой семье. Я думаю, хороших нужных детей их родители любят. А мы с тобой просто плохие или бесполезные. Или мешаем. Тебя разлюбили твои родители – когда то же они у тебя были. А меня разлюбила моя мама. Вот потому мы и тут.
— А я думаю, что нет, — Майка взяла Энечку за руку и погладила её настолько тепло, как могла. Она видела, как на глаза той начали наворачиваться слёзы, — Я думаю, ни ты, ни я не виноваты. Вот брата же твоего любят. И соседку. А они же ничего такого особенного не сделали. Наверное, не убирались лучше тебя, и сами с собой не нянчились. Думаю, дело вообще не в тебе. И ещё. Я думаю, что нормальные родители существуют. Нам с тобой просто не повезло.
— Тогда уж нам всем тут не повезло, — И Энечка показала глазами на видимый из их убежища сквозь плотную листву закрытый двор, где возились воспитанники приюта.
— Да, — Согласилась Майка, — Пожалуй, так и есть. Потому мы и не знаем наверняка, что мы просто невезучие. А где-то, — И она подняла глаза в яркое голубое небо, где царила безграничная свобода и под которым – только взлети и глянь вниз – простирался этот огромный мир, — Есть и нормальные родители и дружные семьи. Только мы пока…. – Она умолкла на секунду, а потом тихонько воскликнула: — Я уверена, лишь пока! Пока об этом не знаем. И я желаю тебе, чтобы ты об этом узнала как можно быстрее! Вон, глянь, сколько к тебе опекунов зачастило!
— А я желаю тебе, дорогая моя милая сестрёнка Майка! – И Энечка обняла её. И они тихонько, чтобы не услышали воспитатели, засмеялись.
Опекуны продолжали ходить и смотреть Эничку – как правило, это были одинокие мужчины, иногда семейные пары. Но её никто не брал – видимо приют дорого просил за такую красавицу, как она. За всё это время Майку посмотрели лишь один раз. И она становилась всё мрачнее. Она желала подруге счастья. Но понимала, что вместе с этим счастьем придёт разлука. Вероятно, разлука навсегда. И она хотела лишь одного, — обнять её на прощанье и подтвердить клятвенно, что когда усыновят и Майку, они друг друга найдут. Об этом они договорились в своём любимом убежище.
А потом снова пришли три чёрные фигуры. Девочки даже успели об этом забыть. Когда это случилось во второй раз, Энечка просто тихонько плакала от страха и отказывалась от еды. Майка узнала обо всем утром — Энечка не успела её позвать: она долго лежала не в силах двинуться, а потом демоны исчезли, оставив после себя леденящее ощущение надвигающейся бездны. В третий раз было намного хуже. Накануне Энечку приходил смотреть ещё один опекун. Причём, как сказал воспитатель, подталкивая Эничку на выход в спину, он приходил по её душу уже во второй раз, что автоматически повышало шансы Энечки почти до небес. Ведь для второго осмотра нужен был аванс, а значит, у этого мужчины водились деньги. Когда она вернулась, Майка сразу поняла, что что-то пошло не так. Энечка в своём лучшем демонстрационном платье села на край кровати и молчала несколько часов. Не откликалась ни на какие попытки Майки себя разговорить. И лишь когда та пошла на неё практически в атаку, заплакала:
— Похож на папу! Это же здорово! Он наверное сможет тебя любить. Может быть это судьба! — Майке вдруг снова страстно захотелось Энечке новой жизни. Второй попытки. Красивой, доброй и хорошей попытки после того, что случилось с ней. «Ведь если опекун был бы похож на Энечкиного папу, это было бы так славно!», — подумала она. Но та молчала. Лишь плечи подрагивали. И было в этом что-то страшное и безысходное.
— Он тебя берёт? – Упавшим голосом спросила Майка.
— Не знаю, — Внезапно ещё сильнее разрыдалась только утихшая Энечка.
— Что случилось, Эничка?! Почему ты плачешь?
— Он велел мне раздеться, — Шёпотом ответила та, — Смотрел. Поворачивал и смотрел. Голую. А потом сказал, что я ему не подхожу. Сказал, у меня не выросло, — Энечка прекратила рыдать и замолчала на весь оставшийся день.
— Как же так… — Больше Майка не спрашивала ничего. А потом, ночью, она проснулась от тихого зова с соседней кровати.
«Третий раз», — подумала Майка. Она хорошо понимала, к чему это. Энечка была ей очень дорога, ведь дети здесь редко задерживались вместе надолго. И уж тем более редко делили между собой многое, поддерживали друг друга, как они. Поэтому, она мысленно прошептала себе «Я есть свет!», а затем, превозмогая страх перед наказанием, встала и подошла к кровати Энечки. Та лежала, уставившись стеклянными глазами в потолок, слёзы текли по её щекам, и она почти беззвучно всхлипывая, продолжала звать Майку. Когда Майка подошла, около кровати уже никого не было.
— Энечка, Энь! Энечка! Проснись! – Майка гладила мокрые от пота волосы, пытаясь убрать их с лица, и думала только об одном: что если бы была возможность поменяться с Энечкой местами, лучше бы их поменяли. Лучше бы забрали её, Майку, а не беззащитную, не способную постоять за себя Энечку. И ещё о том, что нет у неё никого роднее, чем та. Хотя они и знакомы-то всего полгода. Но Энечка не просыпалась. Лишь всхлипывала, произнося Майкино имя. А потом и всхлипывать перестала, а начала задыхаться, закатывая открытые глаза и выгибая в судороге спину. Майке стало совсем страшно.
— Энечка, проснись! – Майка залезла с ногами в её кроватку и начала трясти её за плечи. А потом, руководствуясь каким-то непреодолимым порывом, звонко хлестанула Энечку по щеке. Внезапно, та замерла. Потом обмякла, задышала и проснулась. Разглядела Майку у себя в кровати.
— Сестрёнка! Маечка! – Заплакала она, — Ты со мной! Я так тебя люблю!
— И я тебя люблю, — прошептала Майка. Когда её тащили в холодный коридор, Энечка тихо просила вслед: «Майка! Майка! Мне страшно. Не оставляй меня!»
— Я не оставлю! – Крикнула, обернувшись назад, Майка. И тут же застонала от боли в иссечённой спине. Измученные голосовые связки не выдержали, голос срывался. Но она всё равно сначала кричала, потом сипела, — Я вернусь, Энечка!, — А про себя отчаянно повторяла: «Я есть свет. Я есть свет. Я есть свет». Она чувствовала, со всей обречённостью своей маленькой детской души знала, что больше Энечку не увидит.
После той истории Майку заперли на три дня в карцер. Там у неё заболели лёгкие, и ещё две недели ей пришлось провести в лазарете. А когда она вернулась, Энечка исчезла. Её забрали. Она ушла навсегда без неё. Без Майки. Она ничем не могла помочь, даже попытаться. На кроватке рядом спала другая, взрослая незнакомая девочка. Она рассказала Майке, что её предшественницу – странную заторможенную милашку увели куда-то из палаты с вещами, а ей выдали и сказали стелить новое постельное бельё. Рассказала, что когда та уходила, её лицо было каким-то безучастным, каменным. А когда они встретились взглядами, новенькую поразил её ничего не выражающий, немигающий взгляд, странно диссонирующий со взрослой хищной улыбкой, какие бывают у нехороших женщин на уличных плакатах. Отдали ли её опекунам или отправили куда ещё, новенькая не знала. Так Майка лишилась своей названной сестрёнки. Единственного человечка, которого захотела и разрешила себе здесь полюбить. Потом во сне она много ночей подряд видела, как несут, тащат неподвижный свёрток туда, в царство красных отсветов во мраке нечеловеческие фигуры. «Пожиратели душ». «Долго ли ей было больно там? Долго ли мучилась? Долго ли они издевались над ней?» — на этот вопрос не было у неё ответа, ведь этот ужасный сон всегда обрывался раньше того, как она пыталась в нём подняться с кровати и пойти за той, кого больше нет. Больше она себе любить никого не позволяла.
А потом пришли и за Майкой. Прошло несколько месяцев с момента исчезновения Энечки. Майка много раз видела, как приходили в приют и исчезали ночью в том отсвечивающем бордовыми сполохами ночном провале детские души. Дети, которых избивали сначала те, кто отдал их в приют, а потом избивали уже в приюте. Дети, которых насиловали. Дети, которых унижали. Дети, которых просто скидывали сюда за ненужностью люди, в которых охладела любовь. Люди, променявшие живые маленькие души демонам за корыстные блага и наслаждения. Люди, отдавшие эти божественные искорки «Пожирателям душ» на верную погибель. Некогда боевая и дерзкая Майка лишь отмороженно смотрела им вслед и вспоминала Энечку. Думала о том, могла ли она ей помочь. Могла ли не заболеть той пневмонией. Вернуться пораньше в палату. Отогнать трёх темных ночных стражей, не дать им пометить Энечку. Избавить её от этого ночного паралича. Вытащить её из лап демонов. У неё не было ответы на эти вопросы, но она мучилась и мучилась и мучилась и так без конца почти каждую минуту своей жизни. Как-то раз ночью она проснулась от странного чувства, что над ней нависло нечто страшное, тёмное и тяжёлое. Огромный кусок скалы, который сейчас свалится и уничтожит её, как поезд давит на рельсах жука. Майка открыла глаза и увидела их. Ей было спокойно, даже почти не страшно, лишь грустно и тоскливо. Три фигуры черней окружающей темноты, в которой Майка увязла, словно муха на липкой ленте, стояли над ней, и она чувствовала, что они смотрят. Она понимала, что они смотрят, что они могут думать, могут проявлять свою, пусть демоническую и злобную, но вполне осязаемую волю, и что на этот раз они выбрали её. Майка попробовала пошевелиться, попробовала что-то если не прокричать, то хотя бы пропищать, но она уже заранее знала, чем это кончится. Она не могла двинуть ни руками, ни веками, ни языком. Могла только смотреть. И она напрочь забыла слова. Она помнила, что знает какие-то слова. Слова, которые помогут. Но никак не могла вспомнить, какие именно. А может, и не хотела вспоминать. А хотела как Энечка. Закончить всё. Просто смотреть перед собой лишённым смысла взглядом. И идти туда, куда её поведут. Она устала видеть этот страшный людоедский ресторан. Устала от этой демонической тьмы. Устала от того, что бессильна сделать хоть что-то, чтобы это прекратить. От того, что даже её, маленькую названную сестрёнку свою не смогла спасти. «Энечка, мне так жаль», — Только и подумала она. Потом, вопреки правилам, она увидела, как становится проницаемым стрельчатый проём в дальнем конце детской спальни. Вопреки правилам потому, что обычно «Те, кто смотрят» приходили метить детей в одни ночи, а «Пожиратели душ» приходили в другие. И никогда прежде это не происходило одновременно. На этот же раз Майка увидела, как они тащат к себе детей. Не одного. Не двух. А сразу многих. Больше, чем она могла сосчитать по пальцам. Она видела, как бесшумно уходят туда, за стену, безмолвные свёртки. Как они мучаются там, в страшном молчании. Она знала, что оттуда эти дети уже не вернутся. Что они умрут. А вернутся пустые мешки с костями, безжизненные и уродливые внутри. А может, будет ещё хуже, и они, на несколько секунд успев осознать, что с ними, будут извиваться в лапах пожирателей вечно, безысходно понимая, что им не сбежать. И тут Майке стало очень страшно. Словно ушла царившая до этого внутренняя бесчувственность, и она представила, как её саму несут в своё логово пляшущие тени, как она начинает корчиться, постепенно переставая чувствовать внутреннюю боль, и как уходит, выдавливается из неё по капле в пасти демонов – пожирателей живущий в ней человечек. А на его место приходит что-то страшное, иное, неживое. Она начала судорожно пытаться вспомнить слова, поставить защиту, но словно что-то внутри неё не давало, и она не могла преодолеть этот барьер, не могла вспомнить. Тогда она начала пытаться двигаться, безуспешно пытаться разбить охвативший её паралич. Но продолжала лежать, охваченная давящим ужасом от того, что всё, что на её глазах происходит с другими, сейчас произойдёт и с ней. Но видимо в этот раз те, кто смотрят, хотели просто её помучить. Просто показать ей, что с ней будет, собирая свою страшную изрядную жатву. В какой-то момент её накрыло странное, похожее на гипноз безвременье, а когда глаза начали хоть что-то видеть, в окне светился рассвет. Майка пошевелилась и поняла, что это конец. Конец и кошмара её приютской жизни и этого розоватого рассвета за зарешёченным окном. Ждать оставалось недолго. Почти половина детей их спальни утром встала и молча села на кроватях, не пытаясь даже дойти до туалета, чтобы помочится. Демоны, которые смотрят, с особой безжалостностью дали ей увидеть своё будущее. Ей оставалось от силы несколько дней. И она почти смирилась с этим. А потом появился Малыш.
Его привели в этот же день. Маленький, рахитичный, с тоненькими ручками и ножками, с тёмными голубовато-оливковыми кругами под глазами и синяками на спине шее и груди, то-ли смешной, то-ли жалобный, по возрасту он тянул от силы на три года. Таких маленьких никогда к ним не приводили. И имени он своего сказать не мог, да и не знал, наверное. Поэтому Майка про себя прозвала его просто Малыш. Ему дали место и даже застелили кровать, и пока приютские по очереди как бы невзначай проходили мимо, чтобы познакомиться с новеньким, он просто лежал в постели и молча плакал. И хотя Майка запретила себе подходить к Малышу открыто, чтобы ей не схлопотать карцер как напоминание о нормах поведения, и не нарушить данное себе слово ни с кем не сближаться, сердце у неё щемило всё сильнее. Когда стемнело, всех разложили по местам и воспитатели ушли, она, несмотря на собственное сопротивление, тихонько сползла с кровати и стараясь не шлёпать босыми ногами по холодному каменному полу пошла к Малышу. Тот уже не хныкал, просто лежал с открытыми глазами. И когда она протянула руку, чтобы погладить его по несуразно большой лысой голове и тихонько спросила: «Как ты? — Она сначала услышала непонятный лепет, но вслушавшись абсолютно отчётливо разобрала:
— Я хочу маму. Я хочу домой. Мне страшно.
— Меня зовут Майка. А тебя? — Майка постаралась немого отвлечь Малыша от его слёз.
— Не помню», — откликнулся Малыш.
— Тогда я буду звать тебя просто Малыш. Можно я тебя поглажу? — спросила Майка.
— Да — сказал Малыш на своём никому кроме неё, как выяснилось позже, не понятном наречии. И снова заплакал. Что она одна может разбирать и складывать в слова то, что он говорил, Майка ещё не знала. Она просто гладила его по голове, Малыш потихоньку успокаивался, а потом засопел и Майка пошла к себе.
Сколько она ни пыталась задержать сон, ей это не удалось. Она долго мучилась, лежала с открытыми глазами и через несколько часов, лишь моргнула, как ей показалось, прикрыла веки буквально на долю секунды. Всё было мгновенно кончено. Три демона стояли над Майкой неподвижно, смотрели и ледяной сквознячок стекал сверху на её руки и лицо. Не могла пошевелиться и она. «Ну вот и всё», — Спокойно подумала Майка, — «Пора в небытие и мне», — Как вдруг она услышала, как в дальнем углу палаты тоненько запищал Малыш. Этого не слышал, похоже, никто. Только она. Палата молчала, провалившись в сон. И сама Майка не заметила, как а обернулась туда, на этот плач. Обернулась буквально чуть, лишь на какие-то сантиметры повернув голову в сторону Малыша. И в этот момент осознала, что смогла удивительным образом преодолеть паралич. Чёрные фигуры словно отпрянули в удивлении, отпрянули почти незаметно, на несколько сантиметров, но Майка всё равно почувствовала это микроскопическое движение. И поняла, что «Те, кто сморят», могут быть в замешательстве. В этот момент у неё словно откуда-то появилась давно исчезнувшая воля. Малыш заплакал чуть громче. И тут у неё словно в голове вспыхнуло забытое.
«Я есть свет!» — мысленно крикнула она и пошла по холодному полу, по кусающим ноги ледяным сквознячкам. Пошла, не понимая, как ей это удаётся. Ведь только что она лежала, не чувствуя собственного тела. «Я есть свет, я есть свет…» — Твердила она про себя, преисполняясь смелостью и пониманием, что сначала она поможет Малышу, успокоит его… А потом – будь что будет.
— Майка, помоги. Мне страшно здесь одному. В темноте. Я что-то вижу, и мне кажется, они пришли нас убить. Сначала убить тебя. Потом убить меня! Мне страшно, Майка! Помоги! – Эти слова она различила в невнятном, непонятном никому кроме них двоих бормотании Малыша.
— Тише, тише, Малыш! Я с тобой! Не бойся никого, давай, я к тебе лягу и ты уснёшь, — Майка начала понимать коленку, чтобы залезть в постель к Малышу, но тот запищал ещё громче:
— Майка, Майка, там за тобой кто-то есть. Они тёмные, большие, они… — Тут Майка обернулась и поняла: три тёмные фигуры теперь стоят здесь, у кровати Малыша. Они шли за ней.
— Ты их тоже видишь, — Тихо и безнадёжно прошептала она, и посмотрела на Малыша. Он, абсолютно белокожий от природы, ещё больше побелел, а огромные глаза на застывшем в гримаске плача лице не моргая смотрели за неё. И только по текущим по щекам слезам можно было понять, что он жив, просто смертельно боится пошевелиться. Или не может…
«Сделай что-нибудь! Ну сделай же что-нибудь! Они же теперь придут за ним! Пожиратели душ придут за ним. Не отдавай им его пометить» — Майка судорожно соображала, как предотвратить неизбежное, как отменить то, что она так неосмотрительно натворила. Сейчас она думала о чём угодно, только не о себе. И наверное поэтому она больше за себя не боялась. А боялась за Малыша. «Ведь если они заберут его, это будет несправедливо! Он ещё такой маленький. Это несправедливо!» — Закричала она уже вслух. А потом сползла с кровати. Встала. Встала крепко на две ставшие такими холодными от хищных сквозняков ноги. И во весь голос закричала в лицо трём тёмным гигантским столбам: «Я есть свет!» «Ведь они же отпрянули! Их можно поколебать!» – Думала она со всё нарастающей яростью. И ещё дважды прокричала: «Я есть свет! Я есть свет!»
Дверь в коридор открылась, и оттуда в их палату, прямо к ногам Майки действительно упал луч света. Там стояли воспитатели. Потом Майку били. Били долго, сначала голую по спине на глазах у всей проснувшейся палаты. Потом били в коридоре. А потом бросили на холодный пол карцера. Но Майке было уже всё равно. Потому, что в самый последний момент она видела, как ещё до того, как к ним в палату вбежали надзиратели, «Те, кто смотрят» дрогнули и отпрянули от неё, словно она действительно могла рассеять эту тьму.
Когда Майку вечером третьего дня вернули в палату, то, чего она больше всего боялась, не произошло. Малыш никуда не исчез. Он спокойно сидел в своей кровати, крутя в руках странного пушистого ушастого медведя, невесть откуда взявшуюся куклу, и увидев Майку, улыбнулся ей широченной улыбкой, прямо от уха до уха. «Впервые не плачет головастик», подумала про себя Майка, и ей стало очень светло на душе, словно радуга умытого дождём неба проникла сквозь мутноватое стекло и залезла к ним прямо в палату.
На следующий день к ним к обоим пришли опекуны. Майка не знала, часто ли бывает такое, что опекуны приходят к детям, не являющимся родственниками. Близкородственных воспитанников брали по разным причинам: как приёмных детей в семью, для медицинских целей — когда нужны были похожие тела – точнее Майка не понимала. Но чаще всего братьев или сестёр любили брать для работы, поскольку один из детей чаще всего готов был на что угодно, лишь бы второму не было плохо. Но на этот раз заказ был именно на них с Малышом, и Майка, сколько не билась в догадках, не могла понять почему. Зато она узнала, откуда взялся этот красивый огромный мохнатый медведь. Его принесли на следующее утро после того, как они вместе – а Майка искренне считала, что без Малыша у неё не одной не вышло бы – дали отпор трём чёрным, «Тем, которые смотрят».
Когда их одели в красивую чистую одежду и привели в специальную комнату для осмотра, Майка впервые за всю свою жизнь здесь в приюте почувствовала, что теперь уйдёт отсюда навсегда. Опекуны – ими оказалась хорошо одетая чопорная пара: солидный вкусно пахнущий мужчина в очках и высокая, красивая, но холодная — как почувствовала Майка — дама – вели себя предупредительно, вежливо и не обидели их с Малышом ни действием, ни словом. Единственное, что неприятным скребком шоркнуло по душе – это то, что их с Малышом поставили рядом, и опекуны долго молча смотрели на них, словно пытаясь что-то разглядеть. Но ни раздеваться, ни делать что-то ещё неприятное, что так часто встречалось в рассказах детишек приюта после осмотра, не заставляли.
— Просто находка! – Это сказал чопорный господин, отправив в рот большое пирожное с кремом со специальной, принесённой с кухни тарелки. Пирожное было настолько большое и аппетитное что у полуголодной Майки потекли слюнки. Крем частично остался на губах опекуна и он вытер свой огромный плотоядный рот красивой вышитой салфеткой.
— Занятно! Если бы я не знала, даже и не предположила бы что это не брат и сестра, — Это сказала холодная чопорная дама. И жестом позвала к себе маленького Майкиного друга. После того, что было с ними той ночью, Майка точно поняла, что не может не считать его названным братиком. Женщина взяла его рукой за подбородок, притянула к себе и, указав на Майку тонким белым пальцем спросила, — Хочешь, чтобы она пошла с тобой?
Малыш изо всех сил как мог, закивал своей лобастой головой, часто заморгал и что-то заговорил, затараторил на своём малышачьем.
— Что он говорит, — Сморщившись, словно от Малыша пахло, посмотрела на своего спутника дама. Чопорный мужчина выгнул спину, важно выпятив живот, и покачал головой.
— Он говорит, что очень, очень, очень хочет! – Не выдержала Майка. Она знала, очень хорошо знала, что на смотре у опекунов нельзя говорить первой. Это было строго, строго настрого запрещено — говорить пока к тебе не обращаются. Она с испугом втянула голову в плечи, ожидая, что сейчас в комнату осмотра войдут, но ничего такого не произошло.
— А ты? Подойди сюда, маленькая невоспитанная паршивка. Ты понимаешь, что он лопочет? Он же ни звука членораздельного не говорит! – И женщина так же величественно, как и только что Малыша поманила к себе Майку. – Скажи мне на милость, ты понимаешь?
— Да, — Как можно более скромно кивнула, осторожно приближаясь к опекунам Майка.
— Интересно, интересно, — Дама снова посмотрела на своего спутника, и тот кивнул в ответ, — Хочешь с ним? – и дама, протянув другую, свободную руку больно выкрутила Майке ухо, подтянув ту к себе и поставив рядом с Малышом.
— Больше всей жизни хочу, — Снова потеряв осторожность, восторженно воскликнула Майка, а потом упавшим от внезапной тревоги тоном добавила жалобно, — Пожалуйста!
— Хорошо. Будет по-твоему! – Неприятно улыбнулась тонкими яркими губами женщина, и скривившись, отпустила ухо Майки легонько оттолкнув её от себя, — Неси нам ваши вещи!
Не чуя ног от радости, потерявшая дар речи Майка пошла к двери, и, оглянувшись, увидела, как дама берёт ещё одно пышное кремовое пирожное с тарелки, и, притянув к себе Малыша начинает кормить его да так, что крем мажется по его удивлённой, наполненной мимолётным удовольствием мордашке. Пирожное было, наверное, очень вкусное, и Майке его тоже очень хотелось, так хотелось что аж защемило в животе. Но на текущий момент это было совсем не важно. Главное – их брали ! Малыша брали! И её вместе с ним. И всё это с первого осмотра! Уже оказавшись за дверью, она услышала слова мужчины, — Дорогая, мне кажется, то что нам сообщили, правда. Они подходят.
А потом Майка пошла собирать в выданный воспитателями мешок их носочки-трусики-рубашечки и подаренного мохнатого мишку.
Прошло уже несколько месяцев их жизни вне приюта. Точнее из-за монотонно повторяющихся дней сказать Майка не могла. Её по прежнему наказывали. Наказывали за любую провинность. За не так расставленную опекунам посуду, не так застеленную свою или братика кровать, не правильно сложенные на столе вещи. Но это было не то, что в приюте. Совсем не то, намного легче. И она уже настолько привыкла к такой жизни раньше, что готова была терпеть и не обращать внимания. Она могла даже радоваться и быть благодарной за то, что у неё и у Малыша в большом доме были две большие комнаты, их хорошо кормили, одевали и даже начали учить: её — грамоте, а Малыша — словам. У него получалось не очень то и успешно, а пока только она и могла переводить опекунам и прислуге – а в доме была даже прислуга – с малышачьего на взрослый язык. Малышу дали имя Роберт, но для неё он оставался всё тем же Малышом: новое имя Майка выдавливала из себя только в присутствии посторонних, и замеченная в старых привычках не раз попадала под наказание. Кстати, он перестал плакать и даже начал смеяться порой. И всё выглядело бы даже хорошо, если бы не те страшные дни, когда дама по имени мама Линда собственноручно тащила Майку в его комнату, где специально на глазах Малыша наказывала Майку лежащей в особом месте тонкой тростью, а иногда чем под руку попадётся. Опекун, тот самый чопорный мужчина, иногда присутствовал при этих экзекуциях: стоял в углу и просто смотрел странно улыбаясь чему-то загадочной улыбкой. Потом же его всё чаще не бывало в доме, похоже найдя маме Линде её игрушки он потерял интерес к происходящему, лишь иногда появляясь, чтобы посмотреть вновь. Майке было не столько больно, сколько страшно за Малыша, красного, распухшего от слёз и орущего страшным визгом : «Мама Линда, не надо, не надо, не бей Майку, пожалуйста!» Сама она молча терпела и понимала: ему сейчас в разы хуже и страшнее, чем ей. Потому что она старше и может контролировать, давно научилась контролировать свою боль и страх, а ему, как мягкой ещё живой душе куда мучительнее переживать истязание другого живого человека рядом, истязание, которое он не может прекратить никаким образом. Про себя Майка шептала: «Я есть свет, я есть свет…» и наверное даже могла бы улыбаться, но не хотела затягивать пытку, раздражая «маму Линду». Поэтому, она просто молчала, хотя в душе ей, безусловно, тоже было очень больно страшно, настолько, что ей хотелось смеяться этой женщине в лицо или кричать так громко как она только могла. Но чего бы она ни хотела, Малыш и их будущее — здесь, а не в приюте — было важнее. Потом мама Линда выливала на неё всю свою ярость и обессилевала, после чего шла обнимать и успокаивать ревущего Малыша, обязательно отвлекая его либо новой игрушкой, либо очередной вкуснятиной. А Майка тихо уползала к себе, садилась в угол за кровать и тихонько плакала там, думая о том, насколько это всё несправедливо, о том, как она любит Малыша и почему всё не могло бы в их жизни быть как-то по-другому. Ещё она думала о Боге, почему он не поможет им двоим – ведь она знала, что Бог есть, обязательно есть где-то рядом. Иначе, если его нет, откуда у неё свет? А если он есть, почему он оставил их с Малышом в том приюте, а потом отдал этим людям? И за что они так несправедливы к ней – ведь она так старается! Потом, проплакавшись, она вспоминала про тех детей и с ничего не выражающим взглядом, или, хуже того, хищными улыбками и пугающим развратным прищуром, которых она видела после тех страшных ночей. Она вспоминала тех, кого забирали из приюта для медицины, и кто пропал потом навсегда. Вспоминала тех, кого раздевали на осмотрах, изучали со всех сторон, а затем красиво одевали и уводили в такие места, разговоры о которых не хотели вести даже воспитатели, и только их искажённые странной страстью лица говорили о том, что туда лучше не попадать. И в этот момент Майка думала, что место, в котором они находятся, пожалуй ещё не самое плохое, а Бог наверное просто отвлёкся, но скоро посмотрит в их сторону и что-нибудь предпримет, чтобы им стало легче. Потом до следующей истории они с Малышом учились, общались, даже вместе гуляли под присмотром по большому саду, изучали муравьёв, бабочек, снежинки, лужи, обдували пух с одуванчиков, и чувствовали себя обычными детьми. В эти моменты им было хорошо, Майка радовалась, что они вместе, Малыш на своём малышачьем что-то болтал, они играли. Затем наступал конец цикла этого мимолётного счастья, и всё повторялось опять, и вновь и вновь у Майки рвался из груди надсадный молчаливый крик, один – единственный, но бритвой режущий душу вопрос к её детскому Богу: «За что?!» Иногда Майка видела один и тот же сон: как ночью она просыпается, и видит затягивающий её спальню, да что там спальню, весь коридор тёмный, непроницаемый даже в этой ночной темноте мрак, густой ощутимый и разумный. И тогда она боится не за себя. Она боится за него, за своего названного братишку, и хотя бы его после всех своих потерь она должна спасти, избавить от мучительной духовной смерти там, в невидимых отсюда отблесках тёмного пламени, где пляшут в недосягаемом смертными безвременье «Пожиратели душ». Поэтому она говорит себе единственную молитву, которую она знала: «Я есть свет» и идёт к Малышу в спальню. Во сне она умеет летать. Поэтому она берёт Малыша за руку и среди сгущающихся, наступающих со всех сторон щупалец мрака, веющих насыщенной, физически ощутимой смертью, тащит того к окну, затем взлетает и тянет его за собой. Она видела в этом кошмаре, как из последних сил распахивает туго закрытое окно, как с замирающим сердцем прыгает в него, но вопреки своему страху не падает вниз, а повисает высоко над травой газона и ветвями декоративного кустарника, в последний момент протаскивая Малыша в открытые створки своей маленькой ручкой. Она видела, как постепенно, очень медленно они набирают скорость, понимая, что щупальца мрака ещё могут зацепить их, схватить и затащить обратно, но она тянет изо всех сил и им удаётся отлететь от их высокого дома на тот самый как воздух необходимый десяток метров. И вот, их уже не достать, и они всё быстрее устремляются прочь, подальше, к потрясающе красивой линии рассветного горизонта под усыпанным искорками ярких над головой и постепенно бледнеющих там, вдали, звёзд глубоко-синим небом. «Свободны!» — понимает Майка, и они с Малышом радостно смеются в своём стремительном парении.
Вики Уэйд (Vickie Wade) — коммерческая художница из Айдахо (США), которая рисует пронизанные счастьем и покоем семейные картины. Здесь небольшая статья о ней, а кликнув здесь вы можете посмотреть и даже купить её работы. Стиль — реализм, художественная школа с 11 лет — бабушкин мольберт, вдохновители — любимая семья. Любовь всей жизни с самых ранних лет — это муж Вики, у них двое парней, которые выросли и подарили художнице пять внуков. В этом месте у меня созрел только тост: «Да чтобы мы все так жили!» А пока я делюсь тостом, художница делится своей радостью и светлым красочным видением жизни. Если вам хочется чего-то семейного и тёплого — зайдите на огонёк. Ссылки кликабельны.
Но она оборачивается, лишь на короткий миг оборачивается назад: не заметили ли их отсутствия опекуны, нет ли за ними погони. И к ужасу своему видит глядящие им вслед две чёрные высокие фигуры. У них нет глаз, нет даже лиц, но она точно знает – это они. Те, что смотрят. И одновременно это почему-то это люди, их опекуны. И пока те смотрят, пока ребята не скрылись от их вездесущего взгляда, они в опасности. Малыш притихает, а Майка начинает тянуть его, ускорять полёт всё сильнее в попытках спасти его, спасти их обоих. «Ведь получилось! Уже ведь почти получилось!», — Кричит она. А фигуры стоят и молча смотрят, а она тянет всё сильнее не в силах стать настолько быстрой — как птицы! И в этот момент Майка всегда просыпалась тяжело дыша и с безумно трепыхающимся сердцем…
А потом наступила та ночь. Последняя ночь. Накануне Майка и Малыш забылись, и играя оказались в холле. Это вышло случайно с той вазочкой, фарфоровой вазочкой, тонкой, хрупкой и очень красивой. Когда она упала, Майке сначала показалось, что она осталась целой – даже от сердца отлегло. Но когда Майка вздохнула с облегчением и подняла дорогую вещь, чтобы поставить на место, дыхание перехватило, а в голову и спину, казалось, вонзились миллионы ледяных игл. У вазочки откололся кусочек горлышка, буквально микроскопический, но она знала: мама Линда заметит. Она решила всё тут же: ей, Майке, уже хуже не будет. И она пришла к маме Линде признаваться. Пришла сама, с одной только просьбой: не наказывать Малыша. Ведь она сама всё это сделала. Сама играла, сама была неаккуратна и сама разбила дорогую вещь. И готова искупить. Пусть мама Линда сама придумает ей наказание. Мама Линда, как ни странно, наказала её лишь парой ударов трости, и в этот момент Майка заподозрила что-о очень неладное. Внутренний озноб и ожидание беды, возникшие после провинности, никуда не делись, а наоборот усилились. И не зря. Мама Линда на этот раз не дала Майке уползти к себе — зализывать душевные раны — а посадила её на пол, а Малыша по традиции взяла на руки и достала заранее припасённого нового пластикового динозавра, которых в его комнате уже скопилась целая коллекция. Малыш, не успев даже перестать плакать, потянулся к игрушке – Майка начала замечать, что он всё быстрее и быстрее начал забывать только что перенесённую моральную боль.
— Вот видишь, Роберт, какая постыдная у тебя прислуга, эта твоя детдомовская подружка, -Заговорила мама Линда на давая Малышу ухватиться за яркую зубастую фигурку до конца, а постоянно выдёргивая её у него из рук. – Хочешь нового динозавра? Хочешь? Любишь маму Линду? Или будешь, как эта дрянная девчонка, постоянно получать взбучку от приличных воспитанных людей? – На этих словах «мерзкая тётка», как окрестила её Майка, отдёрнула игрушку очень далеко, перехватив её другой рукой. Малыш удивлённо захлопал почти высохшими глазами, потянулся за приманкой, потом посмотрел на сидящую в углу комнаты красную заплаканную Майку. Лицо его как-то неожиданно изменилось, так, словно он сначала захотел заплакать, но потом разозлился.
— Малыш, я с тобой. Я люблю тебя, — Тихо прошептала Майка, настолько тихо, что её никто не услышал, ни мама Линда, ни Малыш. Ей очень хотелось, чтобы экзекуция не продолжилась, но при этом Малыш почувствовал её поддержку.
— Ну что, маленький, хочешь динозаврика, хочешь? — Мама Линда свободной рукой легонько дала Малышу несильную, но ощутимую пощёчину, а потом снова начала играть с ним, приблизив к нему заветную награду, — Будешь любить маму Линду?
Тут Майка увидела в глазах Малыша только что ушедший из них страх, который снова моментально сменился абсолютно нехарактерной для него злобой, и к своему ужасу услышала его тихое: «Да». Малыш кивнул и потянулся за игрушкой, отвернувшись от Майки.
— Тогда скажи! – мерзкая тётка почти отдала Малышу подарок, просто медлила разжать свои тонкие цепкие сухие пальцы, — Скажи! Скажи: я люблю маму. Скажи своей никчёмной подружке, что она мерзкая.
В душе Майке ширилась тёмная жуть. Она видела, как глаза Малыша всё больше наполняются ненавистью, как он всё больше уходит из Майкиного поля, как она перестаёт чувствовать его. И внезапно для неё Малыш тихо пробормотал: «Я люблю маму Линду».
И эти слова впервые поняла не только Майка.
— Ну как повтори нормально: я люблю маму Линду, — И она вновь дала Малышу пощёчину, чуть ощутимее предыдущей.
— Я люблю маму Линду, — Послушно повторил Малыш, сильно коверкая слова.
— А теперь скажи ей, — Мама Линда кивнула на Майку, но Малыша не ударила – лишь занесла руку — Скажи ей, что она – дрянь и позор.
Майка увидела, что в глазах Малыша вновь промелькнул страх – он явно боялся, что мама Линда поступит с ним так же, как обычно поступала с Майкой, и Майка готова была молиться любым богам – лишь бы этого не произошло. Он испуганно глянул Майке в глаза, но вслед за страхом она вновь увидела, как его взгляд блеснул чем-то пугающим.
— Она – позор, — Повторила мама Линда, — Это из-за неё тебе плохо. Она достойна наказания. Скажи, она – позор. Майка – позор! Скажи быстро. Не то получишь, как она только что.
Малыш отвёл глаза в сторону и…
— Майка – позор, — Пробормотал он. Пробормотал тихо, настолько тихо, насколько смог. Но и Майка и их мучительница услышали это.
— Хорошо, — Удовлетворённо кивнула мама Линда, легонько похлопывая Малыша ладонью по мокрой от слёз страха и стыда щеке, — Хорошо. Теперь повтори громче.
— Майка – позор, — Повторил Малыш уже громко и отчётливо. Мама Линда тут же отдала ему игрушку, а потом начала тормошить и говорить ему что-то ласковое.
— Пошла прочь отсюда, дрянь! Не видишь, нам не до тебя! – Бросила она в сторону скорчившейся на полу Майки через несколько минут.
Майка была раздавлена. Она никогда не хотела бы, чтобы Малыш пострадал из-за неё. Она была готова пожертвовать собой, всем, что у неё было, лишь бы с ним не случилось ничего плохого. И она готова была простить его за эти слова. «Он же маленький. Он не понимает. Он не предавал меня». — Твердила Майка себе. Но вместе с тем, она понимала, что сейчас случилось нечто страшное. Нечто, что нельзя вернуть обратно. Уже не вернуть. Ощутимым мертвецким дыханием сгущающегося мрака повеяло откуда-то из темнеющего проёма двери. «Я есть свет! Я есть свет! Я есть свет!» – твердила себе Майка в тот постепенно погружающийся в сумерки вечер. Её было горько, страшно и очень одиноко. Страшно не за себя, страшно за него, за Малыша, ведь это с ним произошло что-то непоправимое. Что-то ужасное, и теперь она потеряет и его. Потеряет навсегда, на все времена, скорее всего не только этой жизни, но и вечности. Как потеряла когда-то Эничку. Но сейчас было ещё хуже, чем тогда. Эничка всё-таки была уже большой, она могла сама отвечать за себя. А Малыш был настолько мал, настолько беспомощен, что сердце Майки рвалось на части, когда она думала о безысходности его сегодняшнего выбора. Выбора… «Он сделал выбор. Сделал выбор, и мне его уже не отменить», — Это рыдала не Майка, нет – вокруг неё была полная тишина. Но Майке казалось, что это бесшумно орёт, заходится в горе её сердце, взрывая грудь изнутри.. А потом наступила та ночь. Те, кто смотрят, три чёрных демона, пришли снова. Пришли, чтобы пометить Малыша. И Майка понимала – на этот раз они добились своего. Они теперь не вместе и у неё одной нет сил, чтобы это предотвратить. Лишь в ушах стоял его крик, который, как и всегда, всю их короткую детскую любовь могла понять лишь она: «Они стоят надо мной! Они стоят надо мной!»
У них оставалось совсем немного времени. Всего несколько дней, вернее ночей, когда Майка, забыв, про то, как Малыш отрёкся от неё, вставала и шла босиком по холодному полу в страшной живой темноте, твердя про себя свою молитву. Каждый раз она забиралась в постель к Малышу, и гладя его по мокрой от пота голове и такому же мокрому от слёз лицу, просила те силы, что давали ей в безвозмездное пользование свой свет здесь на Земле, лишь об одном: пусть чёрные не заберут его. Пусть не заберут. Но ничего не помогало. Малыш не просыпался, ни на что не реагировал, он больше не мог быть с ней. А днём… Днём им больше видеться не давали. Майка была в смятении. Но сегодня ночью он точно решила попробовать разбудить его. Пусть даже её накажут. Пусть даже их разлучат. Она должна была попытаться не отдать его тем трём столбам мрака, что стерегли и ждали, пока придут те, другие — пожиратели. Когда Майка снова услышала его надрывающийся голос и прибежала в спальню, она поняла, что опоздала. Трое чёрных – «Те, кто смотрят», как ей показалось, обернулись в её сторону, и на месте, где должны были быть лица, а на деле зияли бездонные провалы, она увидела некое туманное подобие широких, ощерившихся огромными клыками ухмылок. Миг – и всё пропало. Демоны даже расступились, словно пропуская Майку. А стена комнаты Малыша начала привычно исчезать, растворяться, и Майка увидела, как всё отчётливей становятся проглядывающие там, в безвременье, языки тёмно–багрового пламени.
«Я есть свет!» — прошептала Майка, и, повторив ещё дважды, пока со всех ног бежала к Малышу, начала хлестать его по щекам в попытке разбудить. Ничего не помогало – голова парализованного неземным сном ребёнка болталась, поблёскивая белками закатившихся глаз, руки и ноги болтались, как плётки – хоть тормоши его, хоть тряси. А из полностью провалившейся в потустороннюю реальность стены уже ползли к ним чёрные шелестящие тени. «Они сделали это специально! « — Догадалась Майка, — «Они решили наказать. Наказать нас за сопротивление. За то, что посмели им противостоять. За то, что нам это удалось. Они решили наказать нас за то, что они так ненавидят, за то, что всегда будут уничтожать на этой земле! Они решили наказать нас за любовь!» Понимая, что не успевает, Майка схватила Малыша подмышки и попыталась стащить с кровати, но его тело, словно налитое чугуном не сдвигалось ни ка сантиметр, лишь синяки, проступившие на предплечьях, говорили о том, с какой силой сжимала их обезумевшая от страха и от паники Майка. И когда она, обессилев, обернулась, она впервые увидела пожирателей так близко. «Те, кто смотрят», расступились молча, но Майка чувствовала, что они смеются. Чувствовала так, словно что-то погано и настойчиво вибрировало вокруг, словно сам наполняющий спальню мрак торжествующе и абсолютно бесшумно потешался над ней. А пожиратели, перебирая своими тонкими длинными конечностями, опирающимися то-ли на перепонки, то-ли на копыта, на минуту замерли, словно изучая Майку своими чёрными бездонными глазницами и кинулись. «Последний рывок. Не успеть» — тихо и устало сказало что-то внутри Майки, словно сердце шепнуло это и оборвалось. «Не успеть. Мне его не разбудить. Они заберут его. А я… Я не буду жить дальше. Я не хочу жить дальше так. Без любви». И она уже хотела было сдаться. Она знала, что именно этого добиваются они. «Те, кто смотрят». И если она сделает это, то всё кончится. И она, наконец, уйдёт куда-то далеко, очень далеко отсюда. Её мучения прекратятся. Правда, они заберут на вечные муки Малыша. Но что она может сделать… Ведь она так устала. Так устала…
То, что произошло дальше, Майка не смогла объяснить себе и много лет позже. Она так и не поняла, откуда она это взяла и как это сделала. Но когда тощие паучьи силуэты демонов — пожирателей уже летели на неё, были буквально на расстоянии вытянутой руки, она вдруг крепко встала на ноги, расправила по сторонам руки, в затем со всей силы крикнула в эти раззявленные от вечного не иссякающего голода пасти, — «Я есть свет!» Хлопок руками над головой: И вокруг неё словно возник яркий шар, который раздуваясь и снося окружающую тьму в клочки, разлетелся вполне осязаемым барьером во все стороны, сквозь стены и так – до бесконечности. Демоны – пожиратели отпрянули, а «Те, кто смотрят», утробно застонали, и словно скукожились, покрывшись буграми и перетяжками. Майка вдруг почувствовала такую силу, такую власть над этой тьмой – она никогда не знала подобного раньше. Она обернулась на Малыша, и увидела, как тот открывает глаза. Похоже, морок спадал.
У неё словно откуда-то снова появились силы. И она знала, что это за силы. Она любила Малыша. И хотела, чтобы он оставался её братом навсегда. И тоже любил её.
— Малыш, — Спокойно сказала она, — Малыш, братик мой, я с тобой. Повторяй!
И снова во весь голос закричала: «Я есть свет!», изо всех сил хлопнув над головой в ладони. И уже увидев, как над головой раздувается очередной шар света, сносящий увядающей мишурой пепла фигуры тёмных, услышала сзади тихое, но чёткое: «Я есть свет…». И, поняв, что только что произошло, засмеялась.
Она радостно била руками над головой, сжигая ночной ужас той лучистой энергией, тем сиянием, яркими протуберанцами которого она научилась разрушать мрак. И звонко орала на всю спальню: «Я есть свет», слыша как сзади, из-за спины вторит ей тоненький мальчишечий голосок, ничего уже не боясь. Потом, через много-много лет она, научившись сдерживать свою энергию и свои чувства, делала так множество раз в тех домах, куда приходила разгонять тьму, читая узнанные позже слова: «Отче наш, иже еси на небеси. Да святится имя Твоё, да приидет царствие Твоё, да будет воля Твоя…». Но это было позже, когда она стала взрослой и сильной. А сейчас одна маленькая девочка в белой ночнушке, и один ещё более маленький смешной мальчик в сморщенных трусиках за её спиной, стояли во тьме абсолютной ночи и радостно орали, хлопая маленькими ручонками над головой: «Я есть свет! Я есть свет! Я есть свет!». И если бы кто-то смотрел на них со стороны, он бы видел только это. Но на самом деле, сейчас перед ними сжимались, превращаясь в скукоженные жалкие кучки три огромных демона. «Те, кто смотрят» подыхали. А Пожирателей давно уже унесло чёрной метелью туда, откуда они пришли. Так дети делали, пока не захлопнулась стена.
А потом пришла превосходная мама Линда в окружении слуг. А за ней её муж, как всегда надменный и напыщенный. Ох, если бы Майка знала то, что узнала намного позже. Мрак никогда не уходит до конца. Никогда. Он всегда остаётся с тем, кто хоть однажды впустил его в себя. И всё, что остаётся делать – это постоянно не давать ему в себе расти. Не давать с помощью любви, с помощью молитвы, с помощью аскезы, с помощью сострадания. Если бы она только знала об этом тогда…
— Что здесь происходит?! – Заорала с порога мама Линда, — Что здесь происходит! Ты что здесь делаешь, в барской спальне, дрянь холопская?! Тебе кто-то разрешал?!
И увесистая оплеуха как обычно отбросила Майку на пол, в угол спальни. Майке больше не было больно и страшно. Она смотрела на всё словно другими глазами. И когда мама Линда взяла на руки раскрасневшегося от крика и ещё мокрого от слёз, но счастливого Малыша, и начала сюсюкать что-то типа «Маленький мой, она тебя обидела. Обидела, дрянь такая деревенская. Ну ничего, сейчас мы этой дряни зададим…», Майка встала с пола и пошла на неё. Она знала, что если они только что прогнали «Тех, кто смотрят», значит, сейчас она покажет и этой мерзкой тётке. И что бы не случилось с ними дальше, они уже навсегда будут вместе и выдержат всё… Но то что произошло, она предугадать не могла.
— Ты куда пошла! – Воскликнула удивлённо мама Линда, глядя на не предвещающее ничего хорошего искажённое гневом лицо Майки. А затем судорожно заверещала визгливым голосом своим приспешникам, — А ну держите её!
Майка успела увернуться, и пока происходила её короткая борьба с теми, кто пытался её удержать, Линда обратилась к Малышу – «Роберт, маленький, ты же помнишь, что она – дрянь. Лгунья. Скажи ей».
Малыш испуганно помотал головой. Промолчал. Помотал ещё раз. И тогда мама Линда применила манипуляцию, которую до сих пор никогда не применяла.:
— Твоя сестра доложила мне, что это ты разбил мою любимую фарфоровую вазочку! Хочешь сказать, она хорошая? Она не лжёт?!», — и начала хлестать Малыша: сначала по щеке, потом по другой, потом ещё и ещё. Малыш зашёлся в крике.
— Скажи ей, что она дрянь. Скажи, что она – лгунья! Скажи, чтобы шла отсюда, быстро скажи!
Малыш молчал.
— Не бей его! Не смей, гадина! Это не он! — Закричала Майка. Но мама Линда только входила в о вкус.
– Смотри, обернулась она к Майке, которую уже схватили, но которая продолжала, извиваясь, выворачиваться из рук Линдиных слуг, — Смотри! Это он из-за тебя получает! Из-за того что ты, сваливаешь на него свои гадкие проступки! Из-за того, что ты, мерзавка, не можешь спать у себя. Всё время пугаешь Роберта и доводишь его до слёз! Она отбросила Малыша в кровать и достала свою трость.
— Сейчас я покажу тебе. Покажу, как нарушать правила приличного дома.
Но к ужасу Майки с этой тростью она пошла не к ней, а к Малышу. Тот сжался в комочек, став, казалось, меньше котёнка, а мама Линда сверкая красными разъярёнными глазами закричала: «Быстро скажи ей, что она – дрянь и чтобы она убиралась из этого дома! Скажи, Майка – ты дрянь и ты нам больше не нужна. Иначе получишь, как она!»
Деталей дальнейшего Майка толком так и не вспомнила даже спустя годы. Помнила только красное разъярённое лицо мамы Линды, и что в какой-то момент Малыш повернулся в сторону Майки. Она уже почти вырвалась из рук прислуги, ей казалось, что она вот-вот оттолкнёт маму Линду, схватит Малыша за руку, потащит его к окну, распахнёт его, и они выпорхнут наружу, как в том сне. И они наконец-то будут свободны. Но вместо этого она услышала, отчётливо услышала тонкий голос: «Майка, ты дрянь. Уходи. Ты нам больше не нужна». Помнится, Майка ещё мельком отметила: «Теперь он умеет говорить! Так чётко. Так хорошо. Просто молодец». Мама Линда взяла Малыша на руки. И, хотя Майка ещё питала какие-то надежды, лицо Малыша внезапно подёрнулось странной пеленой, словно на него набежала тень. А потом свет в комнате померк на несколько мгновений, и Майка к своему ужасу увидела, что вместо мамы Линды перед ней стоит тёмный столб и держит на руках совсем маленькое, но уже оформившееся существо с тонкими как паучьи лапы руками и ногами с то-ли перепонками то-ли копытами вместо кистей, и чёрным проёмами вместо глаз. А потом лампы зажглись, как ни в чём не бывало. Майка рвалась, изо всех сил рвалась к своему Малышу. Но видела на его моментально ставшем абсолютно бесстрастным лице лишь издевательски скривлённую улыбку и отсутствующий, смотрящий сквозь неё взгляд. Смерть души не была отменена. Она лишь отложилась на несколько минут, но состоялась. Состоялась теперь.
— Ты нам больше не нужна. Ты — дрянь, — Отчётливо повторил Малыш.
Больше Майка Малыша не видела. На следующий день её отвезли за город и высадили на пустынной зимней лесной дороге. Когда он замерзала, ей не было больно. Вернее, не было больно её телу. Потому что любую боль тела заглушала боль души и крутящаяся внутри волчком мысль «Я потеряла. Я всё-таки потеряла его. Малыш…».
А потом её подобрали. Этого не должно было случиться. В том лесу она должна была умереть. И мама Линда, определённо, предполагала именно такой исход. Она была уверена в нём. Но её подобрала абсолютно случайно оказавшаяся здесь машина деревенского пастора.
«Зато он не мучился. Он абсолютно не мучился » — Об этом размышляла Майя годы спустя, пройдя множество испытаний. Какие бы беды, какие бы взлёты не происходили с ней после того, как её абсолютно внезапно для неё самой настигла свобода, она часто думала об этом. Вспоминала Малыша и фоном во время дневных забот, и в те моменты, когда оставалась одна. «Он не мучился. И в те последние минуты, когда он ещё был Малышом, моим Малышом, мы победили. Мы победили тьму. Мы победили Чёрных демонов. Мы победили Пожирателей. Мы были счастливы». Тот сон, где они, держась за руки, улетали под обсыпанным яркими божественными звёздными светлячками небом навстречу рассвету, не отпускал её, продолжая сниться. Правда, всё реже и реже.
Она многому научилась в семье, что подобрала её в том лесу и с любовью, заботливо выходила вместе с другими детьми, как свою родную дочь. Да, такое тоже бывало даже в эти жестокие времена беззакония и охлаждения в людях любви – для Майки нашлась семья, которая была способна на многое ради сострадания. Вот только Малыша не было с ней…
В её жестах появилась медлительность, а в волосах – седина. И она могла ходить во многие места, где люди жаловались на странные или даже страшные вещи, и добротой и словом божьим поправлять упавшее духовное здоровье. Ведь там, где другие видели просто ссоры, морок, пьянство и внезапные болезни, она видела тянущиеся в этот мир вполне осязаемые ею сущности, и знала, как им противостоять. Иногда ненадолго – надолго она не могла дать любовь там, где её не было. Но если была, если было там той любви хоть чуть, она могла помочь людям поддержать тлеющий огонь. Это не было для неё счастьем, а было скорее даром и долгом, но она это могла. Каждый день она благодарила силы, которые всегда были с ней, за данный её взаймы в этом мире свет. Свет, который она не смогла применить для помощи самому дорогому ей человечку. Они так и не улетели с ним туда. К рассвету.
Свою историю она рассказала лишь один раз – своему приёмному папе. И вопрос её к нему был один: За что?! С названными братьями и сёстрами, не от всех из которых она была в восторге, но всех сквозь долгие годы помнила и желала счастья всей душой; с приёмной мамой, образ которой как огонёк тепла она всегда носила внутри, она похоронили папу рядом со скромным деревенским храмом. Там он служил до конца своих дней. Она как сейчас помнила, как он спросил её:
— Кому за что? Тебе, или ему?
Майка задумалась тогда надолго. Потом ответила:
— Наверное, мне.
— Для понимания, — Ответил ей папа.
— Понимания чего? Ведь погибла живая душа. Скольким душам помог ты, и поможешь ещё, а он погиб. Мой любимый Малыш. И Энечка. И ещё много-много детей. И никто, никто не смог им помочь и не сможет уже никогда! Это же несправедливо! Так несправедливо.
— Да, это несправедливо. Но это было, уже было, уже случилось. А в том, чего уже не отменить, нужно найти Его волю. Зачем. Для чего. И по-моему выходит, это было тебе от Него, было для понимания того, что ты никого не можешь удержать в свете. Удержать своими человеческими руками, даже если они у тебя очень добрые. Даже если они у тебя очень сильные. Не можешь, моя хорошая. Есть вещи, которые взрослому-то человеку, и уж тем более ребёнку не под силу. Поверь мне, красавица моя, я взрослый мужчина, и порой я испытываю такое бессилие, что мне хочется рыдать. Может быть, когда-нибудь, ты найдёшь собственный смысл во всём этом.
— Но зачем тогда я была там?! Если я ничего не могла сделать?! – Воскликнула Майка. Зачем Бог, этот твой Бог поставил меня туда?! Как он такое допустил?!
— Пойми, — Приёмный папа наклонился и обнял её. – Ты была им нужна. Им нужен был твой свет. Чтобы получилась тьма, всегда нужен свет. И самая страшная, самая беспросветная тьма получается из того, в ком изначально был свет, но он принял решение от этого света отказаться. Поэтому им нужен был твой братик. Твой Малыш. Нужны были вы оба – ведь ни с кем другим не получилось бы настолько эффективно, как с вами – с теми, кому дан был особый дар, что можно было обратить себе в служение. На это, увы, у демонов особый аппетит. Но есть один закон, который они забыли учесть: если тьма забрала кого-то, значит, в ком-то света стало больше. Без этого условия у них бы не получилось. Они, может, и хотели бы убить твой свет, убить тебя. Но нарушить закон, данный этому миру Господом для его сохранения невозможно. Свет всегда берёт своё. Сегодня зло пробилось, но ему не победить. Никогда. Просто у Бога всё медленно. А у Демона – всё быстро. И всё, что с вами произошло, для чего-то нужно.
— Для чего? Для чего, Пап! — заплакала Майка, — Ведь Малыша теперь не спасти. Ему-то это за что?! Для того, чтобы я стала светлее? Он для этого погиб? Он ведь был такой хороший. Такой беззащитный! Он любил меня, я знаю. И я люблю его. Люблю до сих пор.
— Как знать. Как знать. Иди ко мне, доченька, — И он окончательно заграбастал Майку в охапку – Иди, не бойся, спрячься, если хочешь. Хотя бы это я пока могу тебе дать. А слова… Слова мало помогут тебе сейчас. Может быть, потом… Как знать. Погиб ли он. Конец ли это… Я чувствую, что если в нём был свет, то его не уничтожить. Не истребить до конца. Как и тьму. Да, тьму нужно всё время гнать из себя. Но ведь и свет не забывается никогда. Он возвращается, так бывает. Бывает, когда тепло касается души. Или в суровую годину, когда человеку больно и страшно, и он обращается вверх за помощью. Подожди немного. Бог – не такая сволочь, как тебе может казаться сейчас. А противостоять тьме, когда её так много вокруг, это ой, как тяжело. Каждый ведь спасается, как умеет. Я знаю, сейчас ты не поверишь мне. Но вдруг случится то, что позволит тебе поверить потом. А пока, просто будь здесь. Я люблю тебя и попрошу Его за тебя. И за Малыша. Иди ко мне. И просто дай Богу время. Свет всегда возьмёт своё.
И он долго обнимал Майку, пока она плакала. С новым папой взамен того, которого у неё никогда не было, Майке определённо повезло. Она знала об этом и была благодарна.
Это было так давно… «Совсем седая» — улыбнулась грустно Майя, глядя в роскошное зеркало барокко. Был исход зимы, буквально первый день, который открыл весне совсем маленькое оконце, чтобы заглянуть в эти края. «Солнечно сегодня, на свету седину сильно видно. Надо уже что-то делать с цветом волос, а то как мама стала». Ещё она подумала о том, что с удовольствием купила бы себе такое же зеркало, да ещё много из того, что стояла в прихожей дома, в котором она оказалась сегодня. Но она никогда не жила настолько богато. Этот особняк выглядел зажиточно, и его жильцы так и не сказали ей заранее, что у них случилось. Обычно жители таких домов не сильно беспокоились о своих проблемах или об атмосфере, а звали либо к вышедшим из-под контроля детям, либо к надоедающим старикам, либо по поводу финансовых неурядиц. «Видимо, некоторым деньги способны заменить любовь», — думала Майя, а сама помогала, чем могла, ведь даже немного покоя и добродушия часто не мешало, чтобы удалить из дома то, что его жители не видели. Хотя, случалось по-разному. Иногда очень зажиточными оказывались глубоко любящие семьи. А в кромешной нищете таился такой бесконечный мрак, что жутко было прикоснуться. На этот раз работа была лёгкой: приёмная девочка школьных лет плакала по ночам и жаловалась на сонные параличи. Майя не понаслышке знала, что это такое и часто сопровождала в таких случаях рекомендации врачей.
Его она увидела, когда он вышел из очень большого красивого авто. Майя встречала такие только в городе, у очень богатых людей. Дверь ему открыл водитель, а вслед пошли двое из следующего авто, видимо охрана. «О, ещё один лишённый сантиментов богатей», — подумала Майя. И замерла. Замерла, как один из демонов, что смотрят, которого она только что отвадила от ребёнка в этом роскошном доме. Она почувствовала что-то и судорожно пыталась разобраться в себе. А мужчина – тщеславного вида худой блондин в очень дорогом костюме — смерил её надменным взглядом с головы до ног, словно холодным душем окатив, и прошёл ко входу. «Никуда от них не денешься. Плебеи» — Долетело да Майи как плевок брошенное через плечо слово. Дверь закрылась, а Майка всё стояла и стояла, не в силах вымолвить ни слова. Вниз она шла ссутулившись, словно заново переживала тот день, когда сидела, скорчившись в углу дома мамы Линды — дома-тюрьмы. Затем через силу собралась, и заспешила было на остановку.
— Дядя Роберт, дядя Роберт! – Донёсся из окна звонкий голос ребёнка, — Дядя Роберт, а у нас была тётя Майя, она показала мне радугу!
Майя обернулась. Высокий мужчина выскочил на порог и застыл, занеся ногу для следующего шага, но так и не смог его закончить. «Роберт… Малыш?!» — прошептала Майя, потом повторила громче. «Малыш!» Он так и стоял на крыльце, с занесённой для шага ногой, и смотрел на неё привычным надменным взглядом. Но там, в глубине, она что-то заметила. Он вспомнил? Или ей показалось?
— Майя? — Неуверенно сказал мужчина, — Майя… Мне кажется, я вас знаю?
Майя почувствовала, как сильный прорыв ветра налетел, и сдул тепло греющего кожу весеннего солнышка. Рой бликов от бьющих сквозь кроны лучей кинулся играть с ней, заставляя зажмуриться, чтобы потом снова открыть глаза, и понять, что они мокрые. Они смеялись и звенели, эти блики. Так Майя чувствовала.
— Малыш…
Она так ожидала услышать от него это давно забытое, такое родное: «Майка!». Но мужчина доделал-таки свой шаг. Лёгкая тень набежала на его снова ставшее надменным лицо.
— Я не знаю, что вы имеете в виду, но я не малыш. А вам я впредь советую перед обращением к благородным господам быть аккуратнее. Иначе могут и привлечь за неподобающее поведение.
Он кинул выскочившему за ним охраннику несколько тихих слов, затем развернулся и ушёл обратно в дом. А Майя осталась стоять одна, судорожно сглатывая застрявший в горле ком удивления, разочарования, надежды, давно перемолотого в жерновах суеты горя и ещё чёрт знает чего. Одновременно она пыталась незаметно вытереть предательски не желающие сохнуть глаза. Охранник подошёл к ней и что-то сунул в руку:
— Барин денег велели вам добавить к уже уплаченной сумме, и домой отвезти.
«Приставки «-с» не хватает. Барин-с. Велели-с», — грустно улыбнулась Майя. Ей так хотелось сорваться с места, побежать, как тогда в детстве, колотить кулаками в эту мощную непрошибаемую дубовую дверь… Звать его, кричать ему, как она любит его. Как всю жизнь ждала она этого момента, как рвалась, искала его и не могла исправить случившееся. И как она скучала. Как она до сих пор скучает по нему, по своему Малышу. И вместе с тем Майя вновь почувствовала, какая безысходность всегда пронизывала все её чувства, все её желания, всю её память о нём. Ведь этого всегда хотела только она. Ему, даже если это был он – некогда её Малыш, ему это было безразлично. «Теперь он тот, кто есть. Или то, что есть. И ему с этим не плохо. Плохо здесь только мне», — Майя вздохнула и отвернулась, провожая взглядом быстро летящие по небу весенние облака. Солнце весело распихало их, бросив ей в глаза такой яркий луч, что с непривычки она снова зажмурилась. В лицо плеснуло не просто бархатным весенним теплом, а настоящим жаром. В кронах защебетали синицы. Майя знала это пение. Но на этот раз она услышала не привычное весеннее синичье «Цвети, цвети, цвети…», а отчётливое: «Малыш, Малыш, Малыш!» Словно маленькие смеющиеся дети лопотали там, среди листвы что-то своё, радостное и весеннее, невзирая на Майину тоску. И это странным образом по маленькой капле наполняло сердце такой хрупкой, такой еле ощутимой, но всё-таки надеждой.
— Поехали, — Кивнула Майка охраннику, — Поехали! — И побежала вниз по камням придомовой брусчатки, буквально день-два как пробитой свежими ярко-зелёными ростками, как тогда в детстве шепча себе: «Я есть свет, я есть свет…» И в этот момент солнце плеснуло с новой силой, так, что Майя крикнула «Я есть свет!» вслух. Плеснуло, щедро обдав и маленькую женскую фигурку, и пространство вокруг тёплым сиянием. Плеснуло, да так, что застыло столбом. Столбом света, огромным и ярким сумеречным лучом, связавшим и небо, и землю и её, Майку, в единое целое. «Ворота в небо! Сейчас… Зима ещё не ушла, а они здесь. Как удивительно! Свет всё равно возьмёт своё! Бог возьмёт своё! Нужно только потерпеть. Нужно только дать ему время. Да, пап?», — Она подняла глаза вверх, затем вновь оглянулась на дверь, на этот монументальный, ставший непроходимым для неё барьер между её и его миром. Дверь, куда ушёл в темноту тот, по кому она так тосковала всю жизнь. И за которой, вопреки всей тьме этого мира, сейчас радостно смеётся и играет с взрывающими окна лапками-лучиками весеннего солнца маленькая красавица в рыжих кудряшках. Такая же, как когда-то она сама, девчушка, которая сегодня впервые увидела радугу, их общую радугу, что рвёт в клочья Пожирателей душ и разгоняет тьму.
Облака всё неслись где-то там, высоко… И она увидела, как девочка в белой ночнушке и смешной мальчонка в сморщенных трусиках, взявшись за руки, парят среди этих светлых пушистых клубочков, свободные и счастливые. И то, что есть там наверху – это лишь чистая, незамутнённая любовь, любовь между ними и всем, что есть вокруг. И это тоже существует – может быть в этой жизни, а может быть потом, может быть вообще после конца всего вокруг и всех времён на Земле, но это существует, а значит уже сегодня это – тоже настоящая реальность. И в ней они вместе кричат звонко и радостно: «Я есть свет!»
— Поехали, — Майка села в авто, дверь за ней закрылась. Буквально через несколько минут дом остался далеко позади – даже крыши уже не было видно. Лишь ворота в небо на какое-то время остались, словно пытаясь отметить, отложить в её памяти это место и этот момент. «Свет всегда возьмёт своё. Мы возьмём своё» — Майка оглянулась в последний раз, и улыбнулось этой мысли. А небо продолжало улыбаться пробивающейся сквозь мёрзлую землю весне.
https://karassyseagull.wordpress.com/ 