Желание.

— «У тебя будет единственное желание. Одно единственное  желание. Не ошибись с выбором. Потрать на действительно важное. Не ошибись! Не ошибись…»

Голос льётся откуда-то из тёплого, заливающего всё окружающее пространство, света. И ему кажется, это говорит ему мама. Умершая три года назад в ковидном госпитале мама. Только ушла она пожилая, а голос во сне был молодой. Но он знал – это она говорит, почти шепчет, и гладит его по голове тёплой доброй рукой. Гладит так лаково – ласково, словно летний бриз щекочет волосы. 

«Одно желание Интересно, каким оно будет, мам?» — он уже почти проснулся, но так не хотелось уходить из этого любящего света, которого в жизни уже никогда не будет. Так не хотелось…

Позже, в пробке на работу он пытался вспомнить это ощущение безусловной любви, и о чём был сон. Но не мог. Помнил только эту фразу: «у тебя будет только одно желание». Потом и она как-то стёрлась, забылась. Желаний было много, и он их потихоньку выполнял – и машину с утра помыл, и заскочил в ГУМ, купил отцу новый брендовый халат, и пельменей домашних поел в обеденном перерыве с Тарасычем в забегаловке за рынком, как уже давно хотел…  Да и дел было много. Нужно было заехать к юристам — посмотреть все документы, сгонять на строящийся объект — навести порядок там… А потом рвануть к отцу. Только до  этого обязательно заскочить в храм, набрать тому воды. Сегодня был Крещенский сочельник. После того, как ушла мама, отец всегда соблюдал такие праздники. Ради неё – она их любила. Ходил за маму в храм, как она делала, пока была с ними, ставил за маму свечку и подолгу сидел на лавочке в углу, глядя на неё. Виктор это знал. Видел пару раз. Отец дисциплинированно, каждое воскресенье в любую погоду, шёл в её любимую церквушку на окраине, посещал все церковные праздники, и хотя особо воцерковлённым никогда не был, исполнял все ритуалы и даже молитвы выучил… Пока не слёг от второго инсульта. Иногда Виктору казалось, что папа ходит в церковь, думая, что мама там. Хоть и невидимая. Может, так оно и было. И, понимая, насколько отцу это важно, старался теперь хоть что-то делать в этом плане за него. Принести ему хоть какую-то весточку «оттуда». Хотя, честно говоря, времени не было совсем.

За суетой дня сон совсем забылся. Юристы, как всегда были на высоте – за 17 лет бизнеса Виктор умудрился создать неплохую команду, которой он безо всякой оглядки гордился. Это, правда, не делало его слишком счастливым. Семью в этой круговерти он создать так и не успел, а разовые изредка случающиеся контакты с молоденькими «клубными чиками» его не слишком устраивали.  Да, так не попалась ему вторая в жизни любимая женщина. А первая вот так вот тихо, быстро и несправедливо ушла. А потом слёг и отец. Одиночество. Оно не мучило, но свербело, как этакая мозоль на  подушечке пальца ноги. Ходить можно, но больновато. В целом, он привык.

На стройке, как и всегда, творился бардак. Финансирование, будь оно неладно. Сбой за сбоем, и, как следствие, абсолютно вышедшие из-под контроля поставки. Пришлось срочно что-то решать, перекидывать финансы. «И почему не могли раньше сказать?!» Но  в целом, исполнялись, исполнялись потихоньку желания. К концу светового дня основные вопросы он как-то разрулил и  уже направлял колёса на окраину, к «святому Спиридону». Так церковь называлась: «Святого Спиридона Тримифунтского».

Экран лобового стекла уже пропустил сквозь себя и намотал на колёса широкий проспект, затем сожрал величественные кубики сталинок, сменившихся грязно – охристыми типовыми столбиками — путинками, потом стремительно скушал краны и зияющие провалы пока недостроенных панелек, и принялся уже было за серые осиновые рощи окраин, как ему позвонили. Он привык к постоянным звонкам с раннего утра до позднего вечера – это тоже была его работа. Но тут от первых звуков обычного автомобильного рингтона ёкнуло сердце – он не знал, почему.

Звонила тётя Аля, старая бабушка, с которой когда-то вырос его отец. Далеко-далеко на тёплом юге, она вырастила сначала в подвале дома, где они когда-то жили, а затем в квартире на первом этаже,  трёх дочек, которые нарожали ей внуков. Семья Виктора потом переехала в столицу, а уже совсем дряхлеющая Алевтина осталась там: прихрамывая сажала перед окном палисадник да нянчила где внуков, а где уже и правнуков. И Виктор, даже садясь задом в тёплое кресло своего гибрида, или включая дома огромную, во всю стену, панель телевизора иногда завидовал ей. Не ей даже, а этому палисаднику, южному летнему зною, затяжным уютным зимним дождям, пустым без мяса борщам, большой семье, слетавшейся, как голуби на крошки, на эти борщи… И внукам. Внукам, которых у Виктора уже, скорее всего, были абсолютные шансы не дождаться. «Ну да каждому своё», — размышлял он, рационализируя и успокаивая себя, «Там большая семья, но всепоглощающая бедность и борщ пустой, а у нас тут  на тебе – и машина и телек масштабами с вход в адские врата, но зато всепоглощающее одиночество. Кому как повезло». Ему становилось грустно от этих мыслей, но контакты с Алевтиной он поддерживал. Наверное, потому, что она напоминала ему о доме, о том дворе, в котором он провёл детство. А само это воспоминание сквозило светом, теплом, терпким запахом растущей прямо на дворе лаврушки, и беззаботностью. Счастьем сквозило оно, призрачным, но таким явно возможным в этой жизни счастьем. И ещё поддерживал потому, что тётя Аля была когда-то близка его отцу. А потом и ему самому – нянчилась с ним, когда он был маленьким, кутала, потчевала, баловала… В общем, сейчас, когда не стало мамы, ему отчего-то это стало очень важным. И он даже догадывался, отчего.

— Ало, тёть Аль, — он «снял трубку», ткнув пальцем в приборную панель. И сердце, до этого словно сократившееся и разжавшееся слегка  не в свои пазы, соскользнуло с них окончательно.

— Ты прости, прости меня, Витечка, миленький, что я не звонила так давно, — тётя Аля плакала, рыдала навзрыд. Виктор никогда такого не слышал, и от этого плача старой бабульки ему моментально порвало всё, на чем там внутри держалась его сердечная мышца, — Прости меня, миленький, пожалуйста! Просто Илюшеньку моего убили. Убили маленького моего, кровиночку мою родненькую! Девчонки мне-ж не сказали, а он уже оказывается полгода, как контракт подписал! Берегли меня, старую! Я на Новый год-то к ним поехала, а они ж мне и говорят что всё! Нету Ильюшеньки моего! Что он без вести пропал уже почти месяц как, а ровно перед рождеством им сказали – погиб, вероятно! А я то, бабка старая, не знала ничего! Вот и не звонила я тебе, Витенька, Как же мне жить-то теперь! Не хочу я теперь жить-то! Прости меня, дитятка моя!

Он всех называла дитятками. Всегда. Какого-б родства человек возраста Виктора и младше ей бы не был.

— Погоди. Погоди, тёть Аль! – Виктор еле справился с эмоциями, — Ты извещение  о смерти видела? Ну похоронку! Не видела? А с чего вы решили? Наташа туда едет? Куда едет? В областной центр? Погоди-погоди, пусть она мне позвонит. Она — мать его, правильно? Только дай мне фамилию имя отчество парня!

И остановившись на обочине, успокаивая рыдающую, не могущую связать двух слов старушку, он куриной лапой царапал на придавленной к рулю бумажке полные данные незнакомого ему Ильи. 21 год парню. Он смутно помнил его: тонконогий, тонкорукий, вечно недокормленный шкет. Умная, подвижная, но никому в этом злом мире не нужная безотцовщина. Как и большинство детишек в деревеньке. Вырос, значит. Контракт подписал. Небось, из-за денег. Дочки-то Алевтинины без мужей все: кто сбежал, а кого то водка, то новомодная болезнь прибрала. Деньги таким мамкам ой как нужны – на еду там, на одеться, коммуналку оплатить, с жильём, если повезёт, расшириться. Да ещё и в кредитах все, как правило. Вот и сдают бабы корыстные своих детей на новую «работу», не задумываясь о вероятном конце работы той.

— Тёть Аль, тётечка Алечка, ты только не плачь! – Виктор сам чуть не рыдал, успокаивая бабушку, которая уже начала потихоньку затихать, — Да к месту ты, к месту! Не бывает не к месту вопрос, касающийся жизни и смерти! Не бывает, понимаешь! Все под Богом ходим, — Утешал он, а  сам вспоминал, как когда-то, когда его, ещё дошкольника,  на тропинке в кустах у железнодорожной станции остановили совсем взрослые пацаны чтобы «отгопстопить», отобрать деньги и избить. А случайно шедшая мимо тётя Аля одной клюкой да визгливым «голосовым смс», а проще говоря матом, разогнала их так, что они потом в этом месте не показывались больше никогда, — Тёть Алечка, да не рыдай ты! Всё что от меня зависит, сделаю! Самые высокие контакты подниму! Если твой пацан жив, найдём. Уверяю, если хоть один единственный маленький шансик из ста есть, вытащим! И пусть твоя дочь, Наташа, напрямую меня наберёт. Да, по этому номеру. Да, в любое время. Из под земли достану, но привезу твоего Ильюху к тебе.

На уши он поднял всех. От знакомых в министерстве и командующего округом, до главврачей местных госпиталей. До некоторых челноков, сновавших вдоль, а бывало и через линию соприкосновения. Да, такие связи тоже были. Когда позвонила Наташа, парнишку уже искали. Она была собрана – видно, что держалась. Скорее не говорила, а гавкала: отрывисто выдавала фразы, путая «вы» и «ты», и изо всех сил упирая на то, что справится сама. Выдавало лишь то, что всхлипывала иногда.

— Привет, Виктор. Видите, косвенно знакомы. Я сейчас в облцентр еду. Буду запросы везде писать. Мама сказала тебе позвонить. Если он и в правду погиб, она не переживёт. Не знаю, чем ты можешь тут помочь. Но вот, звоню.

От Натальи он узнал номер части, где служил Илья, и передал эту информацию тем, кто имел перед ним такого рода долги, которые можно было отдать сейчас вот таким образом. Для него сейчас где-то погибал даже не он, не Илья даже – маленький, вызывающий смесь умиления с жалостью нескладный парнишка, которого он еле помнил. И который сейчас вполне мог превратиться в здоровенного «лба» с любыми наклонностями. Не он погибал, а его вот эта резкая, пытающаяся казаться кремнём Наталья, его мать. И бабушка, тётя Аля, которая когда-то подарила ему хоть маленькую, но всё-таки частичку любви. Частичку себя.

Когда он доехал, наконец, до храма Святого Спиридона, было уже очень поздно. Он набрал отцу воду в несколько мытых полуторалитровых бутылок. Затем пошёл в храм. Он не очень верил в Бога, но сел на ту лавочку. На ту самую лавочку, на которой ещё полгода назад сидел его отец, глядя на танцующие над храмовым подсвечником кусочки горячей плазмы. Он не верил и в то, что мёртвые могут приходить к живым. Поскольку если и есть у человека душа, улетает она далеко-далеко и нечего ей делать больше здесь, в материальном мире.  А скорее всего и нет её, а остаётся всего лишь память об ушедших, которую мы бережно холим и лелеем внутри себя, в своём особенном внутреннем тёплом домике, словно пытаясь вновь и вновь воскресить их здесь, на Земле. Как отец, наверное, пытался вновь и вновь воскресить маму. Виктор не очень верил в это, да и вообще, не особо вдавался в эти дебри. Но почему-то на этой лавочке ему становилось удивительно легко и спокойно. Словно смерти нет. Да и жизни этой суетной, в общем-то, нет. А есть лишь эта лавочка, этот тёплый свет выгорающей свечи, тихие зимние сумерки там, в приоткрытых дверях, и глубоко ультрамариновое небо с тусклыми огоньками засвеченных городским заревом звёзд. И ещё какая-то дурацкая, ничем не мотивированная радость, счастье, как будто он сейчас станет ребёнком и побежит  в лес гулять. Как и тогда. Как и тогда… Когда все были живы и счастливы.

Сегодня он даже помолился. Сначала за маму. Как умел, своими словами, попросил у Бога, чтобы у неё в этом её неясном «там», всё было хорошо. Потом за отца: пожелал ему ремиссии, и всё-таки выйти поскорее из этой постылой и порядком вытягивающей карман и душу клиники. А потом и за Илью, этого пацанёнка из его детского городишки, и за  тётю Алю. И вдруг, молясь, понял, что просит Бога абсолютно искренне, чтобы у них всё получилось. Чтобы нашёлся парнишка, и вернулся к маме и к бабушке. Живой. Потому, что если и жить – то кому, как не молодым плещущим жизнью парням, которым ещё жениться, делать и выращивать детей. «Кому, как не им! Если таким как я уже не судьба!»

Он даже свечку купил, поставил и сидел, смотрел на её огонь, как это делал отец. И почувствовал, что пригревшись на лавочке в углу, засыпает. И пламя становится тёплым, большим, и расползается вокруг, и словно гладит его тёплой, совсем не горячей ладонью по волосам. И говорит: «Одно желание. Только одно желание! Правильный выбор». А он отвечает: «Только пусть Илья будет жив! Прошу тебя, пусть Илья будет жив! И тётя Аля больше не плачет».

Многие знают картину Ивана Николаевича Крамского «Христос в пустыне«, написанную в 1872 году. Перед вами новая итерация этой вечной темы в живописи через почти полтора века. Вкопанные в мусор часы, зелёные купюры и писание — всё это вперемешку под ногами вернувшегося Христа. Выбранный нами путь перед взором зачем-то заглянувшего в нашу пустыню Пророка.
Станислава Плутенко — московский художник — сюрреалист. Его работы, очень красивые, написаны в смешанной технике, и продаются по всему миру. Посмотрите на досуге. Ссылки кликабельны. А мы продолжаем.

«Сегодня Крещение, чудо случится!»  — отвечает ему пламя, и обволакивает его тем самым маминым теплом, — «Но желание одно. Чудо обязательно случится, день такой!». И тепло, снова легонько пробежав по волосам и плечу, исчезло.  Виктор обернулся. Церковная бабушка трогала его за плечо и улыбалась:

— Чудо обязательно случится. Оно всем, кто просит, даётся. Просто в своё время. Главное, правильное чтобы чудо было. Чтобы во благость, да Господу в радость. У вас всё в порядке, мужчина?

— А… Да, да, я просто задремал, — Ответил он, а сам подумал: «А я и загадал желание. Пусть у Ильи и его семьи всё будет хорошо». И от того, что он это решил, ему стало светло на душе.

К отцу он попал очень поздно: пришлось доплатить охранникам и дежурной чтобы пройти, а тот всё равно уже спал. Но Виктор прошёл, поставил на тумбочку бутылки с крещенской водой и повесил на спинку стула новый купленный халат. Тут в кармане задребезжал виброзвонок: ему позвонили из Москвы:

— Здравствуйте, беспокоит полковник … Нашли вашего парня. Он в медчасти в республике. Его на поле боя нашли. У него ранение в ногу, ходить не может, но ничего существенного. Сейчас перевозим его в областной центр. Госпиталь на южной окружной. Госпиталь хороший, подлечат. Мать может ехать. Свидеться дадут, сможет ходатайства написать. Это мы почти гарантируем.

— Спасибо… Спасибо большое… — Виктор впервые в жизни искренне мысленно возблагодарил Господа. Но что-то свербило, не давая положить трубку, — Погодите, погодите. Что значит «свидеться дадут»? Что значит «почти гарантируем»? Ему же вроде как по ранению проложен отпуск? Дома! Его же вылечить и отпустить с матерью должны!

— А вот этого мы гарантировать не можем. Согласно его делу, он подписал контракт в колонии. Причём, не просто колонии, а в колонии строгого режима. Сейчас будет решаться вопрос о том, останется ли он в госпитале, или его заберут в часть. Всё решит военная призывная комиссия. Завтра.

— Но как же… — Виктор не успел договорить. На том конце положили трубку. Потом позвонила Наташа:

— Виктор, представляете! Его нашли! Я сейчас еду в госпиталь на южной окружной! Вот уж воистину, в Крещенье чудеса случаются! Я тут всех на уши подняла, даже к командующему округом пробилась! Он сначала сказал, ничего не сможем сделать. Сейчас без вести пропавших много, всех сразу не сыщешь!  А потом от него звонят, представляете! И говорят: мы нашли. Везём. Везут моего Илюшеньку! Ему даже телефон дали мне позвонить.  С ногой говорит плохо, нога гноится, долго без помощи был. Но меня уверили, что вылечат.  Представляете, что сила материнская да молитва делают! Всё, отбой! Завтра из госпиталя напишу.

Виктор вернулся к отцу. Тот спал, дыша спокойно и улыбаясь чему-то во сне. И от этой картины пахло бы безмятежностью, если бы не больничная, хоть и платная, но всё равно казённая палата со всякими проводками и мониторами, и этим бесконечным противным пиканьем приборов. Отец угасал. Он сильно исхудал за последнее время. Врачи говорили, что оно не играет им на руку. По какой-то причине его организм отказывался бороться за жизнь, отказывался восстанавливаться. И Виктору уже несколько месяцев было плохо и тревожно. Он оплачивал все траты, возил отцу самое лучшее из того, что можно было принести, навещал. Но всё чаще и чаще думал о том, что ушла мама, и сейчас, не дай бог, уйдёт отец… и он под полтинник останется совсем один на этой Земле. И от этой мысли ему не было страшно, нет. Но было очень тоскливо. Деньги есть, всё есть, а родителей не будет. Никого не будет у него в этой пустыне. Вот, тётя Аля. А потом и она уйдёт. Не дай Бог. Бог… А существует ли он, этот Бог? Столько людей в него верят… А он никого сберечь не может. И денег дать не может, чтобы он сам, Виктор, смог сберечь. Да никаких денег порой не хватает, чтобы сберечь того, кто достоин быть сбережённым. Спасённым. Вот, маме например не хватило…

Деньги! Мозг Виктора ухватился за эту ниточку и начал раскручивать её, как волшебный клубочек.

Он набрал ещё одну свою знакомую из далёкого областного центра:

— Привет, дорогая! Как дела? Как прогресс в медицине? – После небольшого традиционного обмена любезностями он перешёл к делу, — Скажи, дорогая, можно ли подкупить главврача госпиталя? Я знаю, ты его знаешь. Мне нужно, чтобы одного парнишку комиссовали по ранению, или хотя бы отпустили к матери домой долечиваться. Да, его хотят прямо из госпиталя в часть забрать. Да, записывай фио. Жду.

Поцеловав отца в лоб, он пошёл, согрел уже успевшую остыть машину и поехал домой. До момента обратного звонка прошло не так много времени, он даже полпути не успел проехать. Он взял трубку:

— Как нельзя? Почему деньги не возьмёт, я что, недостаточно предлагаю? Я понимаю, что трибунал! Но их же много таких, ничего от одного не случится. Ну помурыжат, пожурят… Слушай, ну хотя бы правильное заключение о том, что парнишка не годен он может вынести? И так вынесет, если и правда не годен? Хорошо. И на том спасибо.

Он понимал, всё неотвратимее и неотвратимее понимал, что ситуация безвыходная. Контракт подписанный в колонии. Признают годным – увезут на сборный пункт, там опять на передовую. А с такой ногой он долго не протянет. Признают негодным… Да то же самое, только через пару недель. И Алевтина никогда не увидит своего внука. Бедная старенькая тётя Аля. Остановившись на обочине, он снова набрал телефон.

— Слушай, Тарасыч. А ты ж у меня из центрального аппарата. Отставной так сказать. Можешь мне узнать, за что сел парнишка и что можно сделать. Он полгода назад контракт в колонии на строгаче подписал. Может и под давлением… Да скорее всего под давлением, молодой же олень, глупый. Сейчас едет из республики в областной госпиталь с ранением. Надо бы его оттуда вытащить. А с таким прошлым, сам знаешь… Да, друг, жду. Спасибо.

Потом набрал Наташу.

— Привет. Ты почему мне не сказала, что он судим?

— Ну, судим. Я не сказала, боялась, мама узнает. Она ж голову мне оторвёт. Судим, но ты же сам должен понимать, как это у нас бывает, — раздражённо ответила Наташа, — Жизнь бедная, не то что у вас у столичных. Развлечений нет, дела нет. Попал в плохую компанию. Мобилу дёрнули у такого же пацана, только мельче. А родители заявили. Конечно, самого доброго и безответного оленя и подставили. Он типа выдавать друзей не стал. Сначала условно дали, а он ещё раз влез… Ты же прекрасно знаешь, что самые зачинщики всегда по свободе ходят. А сидят такие дурачки, как мой. Он ещё и в колонию сам поехал. Своим ходом.

Виктор сосчитал до пяти. Злился, но постарался продолжить спокойно:

— Наташ, ты понимаешь, это существенно меняет мне сложность задачи. Да с таким анамнезом его не то что из госпиталя в отпуск не выпустят. Его вообще никуда не выпустят никогда. Ни годным ни негодным. Ни с ходатайством, ни с чемоданом бабла. Я ни за какие деньги его не вытащу.

— Деньги?! – Наташа замолчала, потом в трубке зашуршало. Потом связь оборвалась. «То ли сигнал пропал, то ли трубку бросила», подумал Виктор.

За окном светало и подмороженные инеем верхушки за окном уже подёрнулись розовой плёнкой. Наступало Крещение. К утру шло отчётливо, а он никак не мог уснуть, сидел с чашкой кофе и вспоминал.

Пахнущие плесенью и влагой заросли около железнодорожной станции. Они парнишками лезут к путям и подкладывают на рельсы медные пятаки, чтобы проезжающий паровоз их раздавил. Они потом использовали эти красные плюхи, как медали, играя в войнушку. Ненастоящую войнушку. С палками вместо «ака». В добрую войнушку. Не такую, как эта. Отец ищет его. Он такой молодой, загорелый. Они идут на речку, и маленький Виктор лезет на высокий глинистый обрыв, чтобы сигануть оттуда. Опять на спор с пацанами. Ступни все в жидкой размокшей рыжей глине, скользят. А мама кричит с того берега, ругается, чтобы немедленно слез. И голос у неё такой молодой-молодой, как в том сне. Но ветер доносит только обрывки слов. И Виктор смеётся, и заканчивает смеяться уже в пузырях ледяной воды, щекочущих тело, и с напрочь отбитым о поверхность задом – ведь обрыв высокий.  Детство. Ведь он тоже был такой: нескладный, тонконогий и тонкорукий.. Хулиган. А жизнь как-то сложилась. Да нет, не похож был тот маленький Илья на рецидивиста. А похож был на обычного русского парнишку из деревни, в меру умного, в меру живенького, не злобного… Может и правда подставили? Может и правда контракт подписал под давлением? Как теперь узнать? Только чего теперь стоит его жизнь… Чего вообще стоит человеческая жизнь? Жизнь русского молодого парня в это так изменившееся время?

Виктора разбудил звонок. В окно светило солнце, такое желанное после вчерашней серой хмари. Этой вечной хмари, уже много лет не могущей выпустить его город из своих влажных холодных щупалец в свет. Он, видимо, забылся с усталости прямо за столом.

— Алё, — невыспавшийся, с ноющей шеей он принял звонок слегка растерянным голосом, — Слушаю.

— Здравия желаю, — Виктор не был знаком с человеком на том конце «провода», но как-то автоматически почувствовал, что сейчас от этого звонка зависит многое, — Вас приветствует генерал – полковник… Да, да, тот самый. Я вас тоже заочно знаю. Мы вам в прошлом году сотрудничество предлагали, так точно, об этом шла речь… Мне доложили вашу ситуацию. Я вам сразу скажу, она сложная. Дважды судимый, добровольно подписавший контракт, который далёк от истечения… А вы, я так понимаю, хотите вернуть его к гражданской жизни.

— Но там же ранение, ситуация в целом неоднозначная, — Виктор очень хотел помочь, но уже был близок к отчаянию, — Есть же закон об отпуске по ранению. Он должен вернуться к матери. Вернуться домой.

— Многого не обещаю. Посмотрим, что можно сделать. Но это – система. Вы понимаете.

— Сделайте. Вы же военный генерал, я знаю. Сделайте!

В трубке раздались гудки – «на том конце» отключились.

Он посидел, потом открыл мессенджер, нашёл там контакт «Дружище Т» и написал: «Передай, что мне плевать, как они это сделают. Дави через самый верх». Потом начал варить себе кофе. Работу никто не отменял, нужно было приводить себя в порядок и ехать. На следующий звонок он ответил уже совсем раздражённо, поскольку не понимал, что тут ещё можно обсуждать:

— Алё!

— Да, здравствуйте! Ваш отец сегодня в сознание не пришёл. Приезжайте, пожалуйста, в клинику. Нужно обсудить дальнейший план лечения. Нет, время у вас есть. Мы понимаем, что пробки.

Виктор отупело тыкал стоп – старт в очереди на очередной светофор и не понимал даже о чём ему думать. Мысли хаотично роились в голове, раздувая её изнутри. Ускорить движение было невозможно, сделать он ничего не мог. Чувство полной своей беспомощности и никчёмности не покидало. До клиники было ещё часа два. И тут справа он увидел церковь. Маленький цветной храмчик стоял чуть в глубине новостроечного микрорайона – такой деревянный и старенький, словно музейная игрушка. Уже не пытаясь ни на чем сосредоточиться, он остановил машину на пустой социальной стоянке из трёх мест и вошёл. В храме никого не было, стояла тишина, и только тоненькие лучики света из высоких узких окон у потолка весело будили от вечного сна тёмные старинные иконы. Намоленный, видать, был храмчик. Виктор молча прошёл куда-то в угол, где бы его никто не мог увидеть. Он вдруг почувствовал, как он устал. От этого одиночества, от болезни папы, от этой работы, где он крутился целыми днями, как белка в колесе, от этой навалившейся на него чужой проблемы. И он вдруг заплакал. Тихо заплакал, думая о своей усталости, о том, что очень хочет попросить Бога о том, чтобы всё это прекратилось, чтобы отец встал, чтобы просто отдохнуть хоть пару неделек, забыв всё это и просто остановившись… Но кого просить?! «Тебя же нет!  Ты же даже если и есть, ты же не слышишь нифига! Ты забыл!! По меня забыл. Про маму забыл! Про парня этого забыл неприкаянного. Про тётю Алю! Это они все думают, что ты есть! А тебя нет! Нет!» Потом опять зазвонил телефон. «Чёрт, забыл выключить», вытирая предательскую влагу в уголках глаз, подумал Виктор.

— Виктор, Виктор, это я, Наташа! – Женщина в трубке истошно кричала, не давая разобрать слов, — Я сейчас здесь, я у госпиталя! Я с врачом говорила, я не знаю, что мне делать!

— Тише, тише, Наталья. Вы криком мне не поможете, — Виктор, говоря шёпотом, выскочил из храма, пытаясь успокоить истерику, — Говорите, что у вас там. Я делаю, делаю, вы мне просто времени не даёте.. Не дали совсем. Два дня – это очень мало! Но я сделаю, всё будет хорошо, я обещаю!

— Они мне его не отдадут, не отдадут, за ним приедут и увезут его в другой город, а потом опять туда!  Нога гниёт, совсем гниёт, понимаете!

— Это вам кто сказал? – Виктора снова охватило отчаяние, только успевшее отступить.

— Главврач. Главврач госпиталя сказал, что со своей стороны всё напишет как надо, что ему обратно по-хорошему нельзя. Но он не решает, не решает ничего, понимаете! Господи, сыночек мой, кровинушка моя!

Наташа то говорила отрывисто гавкая, как в первый их разговор, то без перехода рыдала… А Виктор вдруг всё понял. Понял, что надо делать. Положив трубку, он влетел обратно в храм – аж сухонькая женщина, чистившая пол, шарахнулась от него, как от чёрта, — и рванул обратно в «свой» угол. Там опустился на пол и принялся говорить. Тихо, шёпотом, так, чтобы никто не мог его услышать и уж тем более увидеть в этом унизительном положении, он мысленно кричал. Кричал Богу, чтобы отпустил парня. Чтобы помог тёте Але и её странной сумасшедшей дочери. Чтобы не превращал очередного живого человека в очередную гору мяса. Потому, что сегодня Крещение и он имеет право на это желание. Единственное желание! И если бы он кричал это вслух, так, как чувствовал, сухонькая женщина наверное бы сбежала, и вернулась бы уже с неотложкой. Когда внутренний вопль иссяк, он смог внутренне собраться. Вышел на улицу и набрал тот телефон, который высветился у него утром.

— Здравствуйте. Да, это я, Виктор. Я с дополнением. Вы говорили про сотрудничество. Будем работать. Рассмотрю всё, что предложите. И пусть только с парнем что-нибудь случится. Тогда меня больше не услышите никогда. Сверху уже звонили? Пробуете? Хорошо. Делайте.

Больше он ничего не мог. Сел в машину и поехал к отцу. Пробка всё стояла, солнце с неба светило и было такое яркое и тёплое, словно весна заглянула в этот серый город прямо посреди зимы. Потом раздался ещё один звонок.

— Извините. Беспокоят из клиники. Ваш отец умер.

На секунду ему показалось, что стало очень темно. Только мысль мелькнула: «Ох, не то желание я загадал, пап. Ох, не то!»

На кладбище почти никто не приехал. Пара стареньких друзей отца с последней работы, он, Виктор, да и всё. «Умер в святой праздник, в рай его Господь, значит, хочет определить», — буркнул один из копщиков. Бригада немногословных, пропахших куревом ребят временно сняла мамин памятник, подвинула его чуть, и теперь рядом весело желтел на солнце папин новенький крест. Вокруг было много таких же крестов: ярких, свежих, последнего года. Виктор по дороге обратил внимание: в основном мужские. Сосновый он выбрал специально: подольше постоит: «А потом им с мамой один памятник поставлю. Будут вместе лежать. Небо сегодня голубое. Почаще бы им на него глядеть». На замороженную охристую глину лёг пахучий еловый лапник. Сверху Виктор положил две ярко-алые гвоздички: «Любви вам вместе там, где вы сейчас, мама и папа. Может хоть там вам легко будет», — отправил мысль в это голубое небо. И вдруг почувствовал, как ветерок еле заметно колышет его волосы, словно гладит. А гвоздички в одно мгновение заблагоухали так, словно кто-то открыл дверь в целый сад из дышащих неземной нежностью цветов. Виктор смотрел на них, на эти парадоксально весёленькие алые бутоны, на смолянистые нарядные ёлки в несуразной слякоти, на свои заляпанные коричневой глиной кроссовки, вдыхал этот диковинный аромат, и, дивясь диссонансу  всего этого, вдруг почувствовал странную несогласованность собственных чувств: тоска внезапно сменилась абсолютно неподходящей в этом случае детской восторженной радостью. Как тогда, на обрыве.

В церкви при кладбище тоже было пусто. Только одна женщина сидела на лавочке и смотрела на пламя свечей на храмовом подсвечнике. Он купил свечку и пошёл к столу с крестом. Сидел, смотрел на танец прогорающего «папиного» огонька и мысленно разговаривал:

— Видишь, пап… Не то я желание загадал на Крещение. Не тот выбор сделал. Такой чудесный день, а я.. Мама же предупреждала. Мог тебя спасти, мог помочь, приехать. А сам даже не попрощался с тобой. Так и не поговорил напоследок. Всё бежал куда-то, всё был чем-то занят, какими-то другими людьми. И парню этому помочь не смог, и тебя не вытащил. Всего одно желание… Единственное! Мог потратить на тебя! На действительно важного мне. На тебя, папа! И ошибся. Не то загадал.  Упустил тебя. Как же я скучаю, скучаю по вам с мамой! Думал, время поможет, а оно вон как. И я совсем один. Теперь совсем.

— Всё будет хорошо, просто нужно больше времени! – Снова пахнуло цветами, и мамин голос прошелестел и улетел куда-то под купол, мимолётно коснувшись сердца тёплой волной. Он обернулся. Она сидела рядом. Видимо, пересела. Обычная женщина его лет в чёрной с серебряной нитью гипюровой косынке. Ничего, даже симпатичная, просто не молодая и не накрашенная, но это даже лучше, — Просто нужно больше времени, – Повторила она, — У вас кто?

— Папа, — Машинально ответил он, — Мама умерла в ковид в 21-м. А папа не оправился. Вот, схоронил.

— Я вижу, — Она опустила взгляд на его измазанные оттаявшей глиной подошвы, — А у меня сын. Три месяца назад погиб. Думала, после смерти мужа будет мне поддержкой. Женится, внуков нарожает. Теперь не сможет уже никогда. А других детей у меня нет.

Виктор не знал, что ответить.

— Меня Марина зовут. Да не смотрите вы так, я привыкла уже. Отхожу помаленьку. А вам соболезную очень, тяжело всё это, да… — Марина помолчала, и Виктор чувствовал просто её тепло и молчаливую поддержку, – Слушайте, я смотрю, вы без поминок?

— Да какие поминки, — Виктор грустно улыбнулся, — У папы и ровесников-то в живых почти никого, покосило нынче русского мужика то…

— А хотите, пойдём, я тут кофейню знаю одну, — предложила Марина. Поговорим с вами, может легче станет. И вам. И мне.

И Виктору вдруг очень захотелось поговорить. Не по работе. Просто выговориться. И Марина показалась ему хорошим собеседником. Потянуло.

Вечером было тихо. В больницу ездить больше было не нужно. Тихо гундел на стене телек «величиной с врата ада». На спинке кресла скучал новенький брендовый халат. Отец так и не успел его надеть. Позвонили.

— Да! — Виктор откликнулся вяло, последние дни перед похоронами измотали сильно, и только разговор с Мариной, часиков этак на пять, грел и вытягивал из почти беспросветной надвигающейся депрессии.

— Здравия желаю! — Чёткий голос в трубке. Он даже уже забыл, что он может позвонить, — Генерал – полковник … вас беспокоит. Можем подписывать контракт.

— Что значит «Можем подписывать?», — Потерянно откликнулся Виктор, — Что мы с вами можем подписывать?

— Контракт. Будем сотрудничать. Парень ваш едет с мамой в больничку. Потом – домой! – Голос улыбнулся где-то там, у себя в кабинете. Скажите спасибо вашему дружку из отставных. Ну и мы поработали. Теперь на вас рассчитываем.

— Да, конечно! – Виктор не мог поверить в то, что слышит и еле сдержался, чтобы не закричать от радости того, что почувствовал: «Сделали! Сделали – таки!», — Сказал лишь сдержанно, —  Можем подписывать. Теперь можем.

— Ну, добро, — Рявкнул голос утвердительно, — На связи, — И трубку положили.

Виктор смеялся. Он никогда не мог бы подумать, что он такой, но он смеялся в голос. «А что кусок кожи с жопы за это нужно отдать… Так с жопы же, не с головы! Посотрудничаем ». А в квартире вовсю пахло цветами. Затем позвонили опять. «Смольный», — радостно откликнулся он.

— Виктор, Илью мне отдали, везу его в больницу, — Наталья снова была собрана как гусеничный трактор и отрывисто лязгала своими гусеницами в трубку, — Потом обещали выписать в отпуск, домой.

— Я так рад! – Радостно выдохнул в трубку Виктор. Но договорить не успел.

— Да, я тоже, — Сухо отозвалась Наталья, — Главврач госпиталя сказал, что ошибся, озвучив первые возможные варианты. Сказал, что денег никаких не надо, всё так и должно быть.

— А как же… — Но Наташа снова не дала ему договорить.

— Жаль, что я из-за ошибки врача только всех на уши зря подняла. Теперь будем лечиться, потом отпуск, потом я сама ходатайство напишу, чтобы закончить контракт. От вас ничего не надо. До свидания.

В трубке раздались гудки. Виктор стоял, как облитый холодной водой, и вместо ещё секунду назад разливавшейся по сердцу радости, его стремительно накрывала какая-то детская обида: «Как же так… Я же ничего от них не хотел. Ни денег. Ничего. Так, просто обычное «спасибо». Может познакомиться там заново с этим Ильёй, посмотреть, какой он. Чтобы с тётей Алей вместе порадоваться… Тётя Аля!»

Он набрал телефон. Никто не брал трубку. Он набрал ещё раз. Но там так и не ответили. Больше не ответили, ни в тот вечер, ни потом. Тётя Аля больше никогда не звонила. Он так и не узнал, чем кончилась та история. Остался ли Илья на гражданке? Покончил ли он с криминалом? Завёл ли он семью? Как сложилась его судьба? И радовалась ли встрече старенькая Алевтина…

Он много думал потом об этом. Сначала с болью, потом с грустью, потом с лёгкой улыбкой. О том, как по факту променял прощание с папой и  его жизнь на жизнь в общем-то неизвестного ему парня. За которую ему даже не сказали «спасибо». И из-за того решения он навсегда потерял тот городок своего детства и последних людей, что помнил там. Почему выбрал тогда именно это желание? Ничего не шло ему в голову кроме фразы, сказанной ему когда-то папой:

«За всё, сделанное нами в этой жизни придётся отвечать. За грехи придётся отвечать там. За добрые дела придётся отвечать здесь».

«Такой вот круговорот любви в природе», — Думал Виктор. А потом наступила весна, лето, и подошла к порогу золотистая хмурая осень. Он поднялся с тех пор: новый контракт дал ему немного новых возможностей, которыми он удачно воспользовался, многократно те возможности преумножив. Времена «белки в колесе» для него с этим ростом тоже прошли – он мог, при желании, и гулять по траве и смотреть на солнце каждый день. Ну, почти каждый день. Вопреки этому, одиночество глодало всё сильнее: не до конца заросшая царапина покинутости и человеческой неблагодарности всё не давала взяться за жизнь раскрытой ладонью. Он продолжал изредка ходить за отца в «мамин» храм – в Бога он по-прежнему не верил и верить особо не собирался, но … Тянуло. Вот пришёл и в это осеннее – золотое, сдобренное серым небом утро. Сделал всё как всегда, и сидел и смотрел на свечу. Маленький огонёк плазмы, маленький тоннельчик куда-то туда, в параллельную вселенную, где может и правда обосновались теперь его родители. Он даже не понял, в какой момент запахло цветами. Такое было ощущение, что сначала дверь открыли буквально чуть, чтобы он не успел встревожиться, а потом резко распахнули «на полную». Втянул носом воздух…

— Здравствуйте! – голос был знакомым, — А вы тоже здесь?

Виктор обернулся. За ним стояла и улыбалась Марина. Она была одета по-другому, чем тогда, и слегка накрашена – видно забежала сюда перед работой. И Виктор просто встал и уставился на неё, как молодой пацан на девчонку, которую сто раз видел во дворе и не обращал внимания, а тут…

— Да… Это мамин храм… А вы?

— А я здесь рядышком живу, — Просто ответила Марина, — Вы завтракали?

«Просто делать добро и бросать его в воду. Не ждать прямой взаимосвязи событий, чёткой причины и чёткого следствия: сделал – получил. Я не знаю, было ли то желание, правильным, или нет. Был ли выбор верным… Да и не бывает, наверное, в жизни верных и неверных выборов», —  это Марина ему сказала потом, на много-много дней позже. И брендовый халат тоже было теперь кому носить, — «Не бывает неверных выборов. Но бывает тот, который тянет в прошлое. А бывает такой, который ведёт в будущее. В будущее, в котором я и ты, мы с тобой сидели в том кафе и пили первый наш в жизни из многих тысяч совместных кофе. И я думаю, твои родители были бы этому выбору очень рады. И в этом плане выбор действительно может быть только один. Жизнь».

И в этот момент та история окончилась и началась какая-то другая. Намного более счастливая. Потому что на самом деле, мы не делаем выборов. Это выборы делают нас. И иногда вокруг так удивительно и нежно пахнет неземными цветами!