Свежая кожа.

Неужели это она, такая красивая?! Нет, не может быть… Она же ненормальная! Не  может она быть хоть сколько-нибудь подобна мне.

Григен сидела в кресле у окна и смотрела на силуэт, возникший в дверном проёме коридора.

Гиперреализм сейчас в моде. Майк Даргас пишет картины маслом на холсте именно в этом стиле.
Если Вы увеличите картину, Вы увидите поры кожи. Мазки кисти будут видны, если увеличить ещё.
Поэтому, картины у Майка больше его. Двухметровые.
Художник родился в Германии. Сейчас ему под 40. Но писать он начинал с детства.
Даже побыл татуировщиком, но в живописи ему оказалось лучше.
На последних работах — в основном портреты. Мимика. И жидкости.
В общем — про пластичность.
Рассказ — наоборот. Про ригидность.
Давайте читать.

Грета в тёплом закатном свете, бьющем из западного витража, выглядела удивительно стройной и тёплой. Каштановые волосы обрамлял радужный яркий абрис. И даже кофточка цвета какао, хоть я абсолютно не шла ей и сливалась с её лицом и цветом кожи шеи и плеч, в контровом свете делала её удивительно домашней и милой. Аппетитной, словно кремовое пирожное.

«Как будто и не толстуха вовсе», — подумала Григен. Удивительно, как у неё иногда получается так одеться, что удаётся переплюнуть даже меня. Это при её-то вшивеньких внешних, да и, честно говоря, внутренних данных.

Григен похоронила мужа лет  5 назад. Он был выдающимся в своём роде человеком.
«Удивительно успешный! Как же многое мне удалось из него сформировать при надлежащем подходе… И уходе…» — думала порой Григен.
Они познакомились на выставке музыкальных инструментов, куда сияющая непревзойдённая и аристократичная Григен пришла пообщаться с действительно подходящими по статусу людьми. А молодой музыкантишко и преподаватель музыкального техникума заскочил присмотреть себе инструмент, на который несколько лет откладывал каждую зарплату за исключением фиксированной суммы на квартиру и макароны.

Скорая свадьба со звёздной величественной светской дамой дала старт стремительной карьере очарованного заштатного оркестрового альта. 10 лет – и его соло уже неслись с каждого правительственного праздничного концерта.
А однажды он сыграл даже на свадьбе кронпринца – повезло вовремя оказаться на нужном приёме. Опять же благодаря кому? Конечно же, Григен, которая обожала подобные мероприятия и везде таскала на них за собой бессловесного муженька.

Грета появилась на свет  где-то как раз после этого. И, честно говоря, сильно помешала бы карьере «моего талантливого недотыкомки», как часто ласково называла мужа Григен. Если бы не её строгое воспитание, благодаря которому девочка абсолютно сама училась практически на одни пятёрки и умела полностью обстирывать и обшивать себя. «Ибо нечего баловать пока ещё абсолютно бесполезную приживалку – дочь. Выучится, научится приносить пользу семье, проявит какой-нибудь свой талант – тогда и поговорим» — так размышляли между собой Григен с мужем.

Талант Грета так и не проявила.

«Всё-таки, так и не состоялась. Ещё одна недотыкомка» — Григен смотрела на Грету, пытаясь разглядеть в ней хотя бы одну чёрточку, перешедшую от себя.  И, увы, не могла.

Грета с детства была пухлой. Нескладной, что ли, какой-то. Толстая задница. Тонкие худые икры при таком «багажнике» давали диспропорцию, словно на тонких ножках стоял деревянный старый комод. Пухлые плечи. Простоватое лицо с глупой смущённой улыбкой на нём. Если этой дурочке удавалось улыбнуться нормально.
«Насколько непохожа, насколько недотягивает она до настоящей светской дамы. Стройность. Осанка. Строгое лицо. Всё как у меня. Но эта – словно корова с Луны свалилась» — размышляла Григен, — «Вот и выросла такая же. Абсолютно тупая бесполезная простушка. Ни взять ничего. Ни замуж выдать. Только дай».

— Мамочка, я могу взять синее парадное платье, завтра у меня генеральный прогон в Плазе?
Грета уже давно закончила музыкальное училище и играла в городском оркестре. Для особых выходов в семейном шкафу висел на плечиках небольшой взвод  дорогих, но строгих платьев, которые Григен отбирала для дочери с особым вниманием: покупая или по особому случаю заказывая в дорогих ателье.
Они выдавались сугубо под эти самые особые случаи, а в остальное время находились под замком, ключ от которого Григен хранила в своей шкатулке с ценностями.

«Зелёное наденешь!»  — крикнула Григен в проход. «Боже, ну вот в кого у неё такой вкус… Синее, оно же с плечами – фонариками, такое уже давно не носят. Вот у отца её был вкус. Впрочем… Сначала тоже не было».

…

Муж Григен умер как-то быстро, в очередной раз разочаровав её.
Как тогда, в его первом международном музыкальном конкурсе, где то третьего места ему оставалось всего лишь каких-то пару баллов… Но нет! Не дотянул. Так и тут. Не дожив месяца с небольшим до вручения статуса почётного королевского концертного деятеля. И вместе со статусом нового, пусть и небольшого, особнячка на побережье. Вскрытие показало, что от инфаркта.

«Сколько ж в тебя было вложено!» — досадливо думала Григен, стоя тогда на могиле, усыпанной свежесрезанными тонко пахнущими весной и тихим счастьем розами. «И ты не мог ради меня этот месяц как-то прожить! Эти розы должны были предназначаться мне ! Как минимум за то, что это я тебя вытащила и выходила. И столько лет тянула тебя, абсолютно неспособного и не приспособленного! Впрочем, что там дурацкие розы… Эх, насколько же большего чем ты мне дал, я была достойна».
А потом последний гранатовый отблеск лакированной крышки дорогого гроба скрыла очередная горсть кинутой на него земли.

Грета тогда, помнится, сильно плакала. Слабая. Чувствительная какая-то. Впрочем, как и всегда. Она, знаете ли, никогда не умела держать удар. Кстати, как и папаша её. Григен уже тогда думала, как ей закончить историю с теперь уже посмертным вручением звания и особняка. И ей было не до этих соплей.

Особняк не дали. Всё эта проклятая Грета. Ребёнку должно было быть до 16-ти, а эта кобыла мало того, что уже превратилась в бабёшку со всеми причитающимися признаками, так и по паспортному возрасту уже 8 месяцев не соответствовала требуемому.
«Дача причиталась вашему мужу в случае получения государственной награды. Но мы могли бы вручить её заочно, если бы у него на руках был иждивенец или несовершеннолетний, это предусмотрено в законе о социальной компенсации и в связи с особыми заслугами Вашего супруга. К  сожалению, в данном случае конкурс будет проводиться очно. Ничем не можем помочь». Так и сказали Григен в этом идиотском правительственном конкурсном комитете, где так облизывали её придурка – муженька при жизни.

«Проклятая Грета. И так отняла полжизни своими соплями и хныканьем. А как бабой стала, вообще стала плохо переносимой. Здоровая бесполезная корова. Может, хоть в музыке толк от неё выйдет. Хотя, толк если и выйдет, то потом. А дачу, оплот моих стремлений отняла уже сейчас. Какая-ж погань. Уйди с глаз моих!» Последние слова Григен уже почти крикнула в лицо надвигающейся дочери.

«Маам. Ну пожалуйста! Можно синее? Всем сказали прийти в синем». Грета шла к матери медленно, бочком. Словно собачонка, побаивающаяся, что сейчас в неё полетит что-нибудь с ближайшего комода.

Григен становилось противно. Она вообще избегала ситуаций физического контакта с дочерью. После того, как ей исполнилось 13 и у неё пошли все эти женские дела, она стала какой-то другой.
Начала неприятно пахнуть. Бабским потом и всем этим самым… О чём в приличном обществе не принято говорить. Перестала быть той самой послушной и красивой кукольной маминой девочкой.
Почему-то, когда она подходила близко, Григен всё время хотелось подёргать Грету за волосы. Да так, чтобы та запищала, как придавленная крыса. Или взять её за пухлую мордашку, да сдавить так, чтобы эти тупые глаза выпучились, и потрясти посильнее. «И тогда, может быть, эта харя работала бы усерднее, и не профукала бы региональный отчётный концерт… Или она тогда вообще заболела какой-то подцепленной во дворе инфлюэнцей? Говорю же, слабая и бесполезная».

Но вместо этого Григен брала девочку за щёку, и трепала складку со словами «У-у-у, девочка моя!»

Так она сделала и сегодня. Ибо ничего не было в этом мешке кожи, в этой серой невзрачной Грете от неё, блистательной и прекрасной, неумолимой и жёсткой вечной победительницы Григен.

Но сегодня что-то изменилось.

Кожа.

Под своими пальцами Григен ощутила что-то непривычное. Гладкая, чуть влажная, мягкая бархатистая кожа. Словно покрытая тончайшим пухом. Откуда?! Такого у Григен не было.

В последнее время, когда Григен трогала своё лицо, она ощущала нечто непривычно сухое и даже немного пергаментное. Нет, чётких морщин ещё не было. И овал лица в зеркале вполне мог ещё дать пищу глянцевым обложкам. Но кожа стала суховата. И складочка, взятая большим и указательным пальцами уже не расходилась в стороны моментально… Не помогали даже дорогие кремы и «золотые королевские» сыворотки.

Но главное – вот это ощущение. Ощущение сухой, шершавой, почти змеиной кожи. Григен аж коробило, когда она это чувствовала. И она мазалась, мазалась, скрабировала и пилинговала до зудящих, щиплющих дыр эту гадкую кожу. Но ничего не помогало надолго.

А тут – такое! Мягкая, почти как у ребёнка, гладкая, такая, что хотелось мять её и мять, и гладить и мять ещё, не отрывая пальцев. Такое, как было когда-то у неё. Григен. Такое, как должно быть у неё! Всегда было её и будет её!

«Мама! Мне больно! Отпусти!» — закричала Грета. Заорала, как пристукнутая дверью кошка своим противным визгливым голосом.

«Боже! Не могу больше терпеть!» Глухое раздражение Григен переросло в ярость. Какая-то мысль как навязчивая цикада зашуршала в голове. Всё громче… Громче… Громче!

«Хорошо. Будет тебе синее». Григен отпустила щёку собственной дочери.

Шприц и ампулы всегда лежали в одном и том же месте. В коробочке семейного шкафа на полке за бельём. Все годы, как умер её неудачник — муж, они лежали в одном и том же месте, ожидая очередного приступа. У её мужа перед смертью часто бывали припадки. Да такие, что порой помогала только лошадиная доза обезболивающего со снотворным.

После укола он становился таким близким, таким тихим и послушным. Григен могла даже взять его за руку и посидеть, глядя в его мутнеющие глаза, и вслух помечтать. Это были минуты крайней нежности с её стороны. Да и с его – в последнее время он так редко на неё смотрел…  Смотрел теми восхищёнными глазами… Взглядом, который некогда доставляли ей такое наслаждение. А сейчас… Словно у него совсем не было сил. Но он смотрел на неё. Мутноватые и усталые, толком не улавливающие точку в которой она находилась… Но в эти моменты перед сонным забвением его глаза смотрели на неё. И она мечтала о восхождении на самый высокий Олимп признания с ним за правым плечом…

Григен смотрела на эту полочку и вспоминала, вспоминала, переносясь в то, полное надежд прошлое. Затем взяла вешалку с синим платьем и шприц. И пошла в комнату к дочери.

…

Грета спокойно и тихонько похрапывала, укрывшись одеялом. И была так в этот момент похожа… Чем-то неуловимым… Линией бровей… Опущенными наружными уголками глаз… Была в этот момент поразительно похожей на спящего отца.

Может, из неё все-таки выйдет что-нибудь? Как и из него? Хотя он-то оказался неблагодарной скотиной,  а она кто? Вообще слабачка! И мне придётся безвестно стареть в лучах уходящей мужниной славы рядом с этой неблагодарной дурочкой.

Григен тихонько села рядом с постелью дочери и откинула одеяло.

Эта кожа… Она сегодня даже пахла как-то по другому. Словно августовским сеном в деревне, куда они иногда выезжали в молодости на лето. И светилась, светилась даже в тусклом тёплом свете дежурной лампы.

Григен присмотрелась. Тонкий золотистый пушок обсыпал нижний край скулы. И это гладкое плечо.

Она провела по нему рукой. Как нежно. Как красиво.

Потом прикоснулась к своему лицу и с отвращением отдёрнула руку.

И всадила шприц в это бархатное плечо на всю длину иглы, решительно вдавливая поршень с максимально возможной силой.

…

«А потом мы с тобой поедем в Вену. Ты хоть раз была в Вене? Я закажу тебе новое платье. Такое как то, изумрудное, на Бриллиантовой Диве, помнишь? И мы купим тебе лучший альт в стране».

Григен говорила и смотрела в мутнеющие глаза проснувшейся дочери. Какие-то растерянные и глупые в этот момент. «Вот же дурочка… Как всегда, ничего не понимает из того, что я говорю. Бедная. Впрочем, так нам всем будет легче».

Потом Грета пару раз всхлипнула, заморгала и затихла. Тройная доза сделала своё дело.

…

Тащить тяжёлый рулон пластиковой плёнки из кладовой было непросто. Григен, как умела. раскатала его по серой плитке ванной, прикрыв стены на максимальную высоту. В ванную она тело всё равно не перевалила бы. Сил в последнее время становилось всё меньше.

«Лицо. Главное – сберечь лицо», думала она.

Григен никогда профессионально не занималась такими вещами. Разве что мясо в доме всегда разделывала она. Она же освежёвывала кроликов и прочую дичь.

Попримерявшись пару минут, она сделала первый надрез за ухом с двумя маленькими дырочками в мочке. Кожа тянулась и рвалась, а работать в какой-то момент стало невероятно скользко. Тем не менее, Григен старалась снимать лицо хотя бы с частью подкожного слоя, чтобы не деформировать столь ценный ресурс. Особо много хлопот принесли глаза. Эти тупые голубые глаза. Казалось, без век они сверлили её с ненавистью и завистью. И ведь не закроешь же!

Впрочем, им теперь всё равно! А это всё моё! По праву моё! К утру Григен, вымотавшись и вспотев, почти падая на скользкий, тёмный от непонятной жидкости пол, держала в руках своё новое лицо.
Мокрая от крови грязная кожа с этого уродливого места, некогда бывшего лицом её дочери, казалась наощупь такой гладкой. И такой противно холодной. Григен приложила её к себе. Прижала плотнее руками. Получилась откровенная дрянь. И, вроде, она потихоньку начинала теплеть от тепла щёк Григен. Но стоило отнять руки, как холодеющая лепёшка влажно шлёпнула, упав на пол.

«Гадина! Какая же всё-таки гадина!» — заорала в ярости Григен.
«Даже это толком сделать для меня не смогла. Малюсенькую жертву мне. Всё тебе отдавшей!  Всё!  Ты что? Нарочно это делаешь?»

Проблему нужно было как-то решать.

Григен встала, выпрямилась в полный рост и впервые с начала своей сложной работы посмотрела на себя в зеркало. Ещё раз приложила к себе своё лицо.

Это было грязно. Это было уродливо. Это было мерзко. Некрасиво.
Вся в липкой темнеющей крови этой несносной Греты, со слипшимися грязно – пепельными волосами. И с этим никудышным лицом в аристократических руках с красивым свежим маникюром.

Григен разделась и полезла в ванну. «Всё смыть! Всё соскрести!»

Она тёрла себя долго, до исступления. Сначала мочалкой. Но ей казалось, эта вонючая, пахнущая жжёным куриным пером и сырым мясом масса не смывается до конца.
Тогда она взяла абразивную пилку. Сначала тёрла руки. Потом лицо. Стёртые участки ужасно зудели. Но Григен не обращала на это внимания, и терпеливо скоблила всю себя до крови. До тех пор, пока не почувствовала полное освобождение от останков дочери.
Потом, так же стоя в ванне, она аккуратно очистила своё новое лицо. И смазала его дорогим кремом.

Серый свет из окна, после ставшей неприлично и крикливо-алой ванной, успокоил Григен. Всё идёт как надо. Стёртые в рассветном стыке той, ночной, и новой надвигающейся реальности дня, очертания коридора и лестницы наверх… Как в детстве, когда ранним утром её мать спала и было так хорошо… Так безопасно. Туман струился за окном, скрывая деревья в и лужайку перед домом. А в спальне, так и вообще, уже было почти светло.

Шкатулка с нитками нашлась быстро. И Григен терпеливо шила, аккуратно обмётывая тесьмой мягкую кожу. На резинку она выбрала красивую атласную присборенную подвязку.
Когда всё было готово, Григен спустилась вниз, к  дочери.

То, что она увидела в зеркале, наконец-то показалось ей прекрасным. Нежная. Такая нежная кожа. Свежая, как у юной девушки. Григен провела по новому лицу, которое теперь так хорошо село на своё место,  руками. Раз. Потом ещё. Эту кожу так хотелось мять. Гладить. И снова, и снова. И этот бархатистый пушок у края скулы.

Какую же красоту я сотворила!

Посмотри, моя дорогая, как это превосходно! Григен посмотрела вниз на Грету, лежащую у её ног в грязной луже. Свинство. Как, впрочем, и всегда.

Грета тупо пялилась на неё своими круглыми до дебильности глазами с огромными белками, и молчала. Молчала сейчас! В такой знаменательный, достойный восхищения момент!

«Почему, ну почему ты никогда не можешь оценить меня так, как я этого достойна! Особенно сейчас, когда я сотворила такую красоту! Где твоё восхищение?!». В ярости Григен пнула эту корову.

Ей на секунду показалось? Или Грета замычала? Что это значит? Восхищение? Презрительное надменное хмыканье?

Грета как-то нелепо дёрнулась. Потом ещё. Потом неестественно вывернулась рука. Глаза словно попытались окончательно вылезти из орбит, завращались… Тело снова замерло.

«Она меня презирает. И завидует моему новому лицу!», поняла Григен.
«Сволочь, сволочь, сволочь!!! В исступлении Григен начала пинать останки дочери на полу «Встань. Встань сейчас же. Поговори со мной!»

Но Грета молчала. Тело на полу, очнувшееся в страшной муке за несколько секунд перед смертью, не могло говорить.

И тогда Грета приняла решение. Дальнейший труд занял ещё несколько суток.
«Если ты не способна даже разговаривать, когда я тебя прошу, вся твоя кожа будет моей. Ты её недостойна».

…

Дальнейшее известно из полицейских сводок и новостных изданий маленького городка.
Полиция нашла измождённую пожилую женщину рядом с полностью освежёванным телом. Которое, как выяснилось, ранее принадлежало её дочери.
Медэкспертиза показала, что с момента смерти Греты Тагесан прошло около десяти дней. Так же известно, что часть эпителия была снята с неё при жизни.
На лицо матери была надета маска, сделанная из частей, препарированных с лица трупа. Наверху были найдены другие обработанные для неизвестных целей части кожного покрова.

Госпожа Тагесан, вдова известного в стране музыканта и композитора была сначала заключена под стражу, а после медосвидетельствования, по решению суда, помещена в психиатрическую лечебницу, где и пребывает до сих пор. Есть основания предполагать, что она будет находиться там пожизненно в связи с прогрессирующим ухудшением диагноза.

Грета Тагесан, подающая надежды молодая скрипачка, погребена рядом с прославленным отцом на городском кладбище в закрытом гробу.

Соседи свидетельствуют, что семья Тагесан жила очень тихо и никогда никого не беспокоила. Более того, можно сказать, что её члены неохотно шли на контакты с соседями.
Грета всегда была скромной и улыбчивой девушкой, которую в целом хорошо характеризовали и любили как на курсе Музыкального института, так и в городской Филармонии, где она играла в оркестре. Говорят, она была талантлива.

…

Мама! Мамочка! Я так рада. Представляешь, завтра будет мой первый генеральный прогон! А потом большой, большой концерт в Филармонии!
Мне так хочется этим с тобой поделиться! Ты не представляешь, как я рада. Я могу стать почти такой же, как папа. Наш великий папа! Наш любимый папа…
Я помню его и так люблю! До сих пор мне кажется, что он жив и рядом. И тихонько помогает мне. Ты же знаешь, он с нами! По-прежнему с нами. Со мной и тобой. Только мы его не видим.
Так хочется порадовать. И его! И тебя.
Знаешь, они сказали надеть синее платье. То самое, которое мы покупали втроём мне на вступительный экзамен. Помнишь?
Мне кажется, это знак. Знак от него. На удачу! Таких совпадений просто так не бывает!
И знаешь, что ещё!? Мне кажется, у меня теперь есть парень. Теодор, флейтист из Филармонии, помнишь?
Я тебя обязательно познакомлю. Он очень талантливый и интеллектуальный. Папе бы он понравился!
Можно я достану то синее платье?
Серый силуэт во сне молча смотрел на неё. Словно ждал чего-то.

Потом туманный мир вокруг резко запульсировал и поплыл. Силуэт дёрнулся вместе с ним. Тупая боль ударила в щёку.

Мам! М-а-а-м! Мне больно!
Неожиданная боль остро уколола плечо.
М-а-а-м! Я не вижу тебя! Где ты? Я не вижу!
Серый силуэт в полумраке расплывался перед глазами.
И было так тоскливо. Так грустно. Так хотелось увидеть лицо. Но силуэт исчезал… Исчезал… Исчезал, растворяясь в сером сумраке. И пропал.

…

Солнце приятно грело лицо тёплым светом, который пробивался даже через закрытые веки.
«Странно! Осень. А как печёт!» — подумала Грета.
Её снился какой-то сон. Неприятный сон о ком-то, кого она словно знала, но не могла вспомнить. Но она не помнила деталей. А по глазам, лбу и щекам так весело прыгали тёплые солнечные зайчики!
Потянувшись, она полежала немножко, затем рывком перевернулась и показала язык собственному отражению в зеркале шкафа. Заспанное, но вполне симпатичное отражение показало язык в ответ. День, определённо, начинался хорошо!
Внезапно, что-то словно пробежало по спине. Какой-то холодок, словно от ледяного сквознячка.
Грета встала и подошла к зеркалу. Провела по лицу рукой. Такая нежная кожа и этот рыжеватый солнечный пушок на скуле.

Ей словно вспомнилось что-то неприятное, связанной с этой кожей. Что-то она хотела с ней сделать. Пилинг, что-ли? Да ладно! Потом!

Сегодня оркестр собирают на генеральный прогон! Нужно ещё одежду в порядок привести – зовут-то в парадном! И Грета полетела в ванную.
По дороге чуть покружилась, словно в танце. Традиционно взгрустнула, пролетая мимо семейного портрета.
Она всегда грустила, глядя на этот портрет. Там были папа, мама и маленькая она.
Папа, известный на международном уровне музыкант, умер несколько лет назад. Помнится, Грета так плакала на его похоронах и тяжело переживала утрату. Там было много людей. Его любили. И от этого Грете становились немного легче.
А мама… Мама ушла от них, когда Грете не было и пятнадцати. Ушла к какому-то художнику, а затем уехала с ним куда-то заграницу. Он в тот момент был более известен,  чем отец. Они и так часто ругались из-за всего подряд. Но в последний год перед уходом эти скандалы принимали воистину феерический характер.
Грета иногда порывалась найти мать. Но нащупать её след представлялось достаточно сложным, так как тот художник куда-то исчез из таблоидов. Да не очень-то и хотелось, поскольку всё, что она помнила из детства – это ограничения и скандалы.
После этого она долго работала над собой. Самопрезентация. Коммуникация. Нормальная самооценка. Лет десяти из жизни это ей стоило. И, как считала сама Грета, вполне удалось.

Да ладно! Сегодня же такой прекрасный солнечный осенний день! Сколько ещё таких будет…
И девушка, одной рукой чистя зубы, а другой шлёпая ветчину на бутерброд и наливая себе молоко, в перерыве умудрилась ещё и распахнуть окно на улицу.
Свежий прохладный ветерок, пахнущий осенней листвой и асфальтом, ворвался в окно её маленькой комнатки в отцовском особняке. «Надо будет сбегать сегодня на океан после прогона, а то совсем некогда»…

Высоко в тёмно – синем, почти чёрном небе, кружили пассажирские планеры. Звёзды ещё светили в нём, хотя ярко-жёлтое солнце стояло уже достаточно высоко. А большое, розоватого оттенка красного золота уже заходило.

На подоконник села огромная, с ладонь, розовая стрекоза. В это время года они становились здесь почти ручными. Хотя и укусить могли – будь здоров.
Грета засмотрелась на неё роняя на подоконник капли сладкого молока. Зачем-то прикоснулась к лицу.  Провела по нему рукой, ощутив нежное тепло. Но так и не смогла вспомнить что-то важное. А может и неважное, если не вспоминалось.

Волшебная минута утра прошла. И подхватив портплед с синим бархатным комбинезоном, некогда купленным ей папой на вступительный экзамен,  девушка выпорхнула на улицу. Навстречу дню, суете и друзьям.

На планете двух солнц и прозрачной атмосферы, которая не давала звёздам меркнуть даже днём.

…

Пустошь. Огромная пустошь под тяжёлым серым небом. Таким спокойным. Таким сонным. Однообразного оттенка, без каких — либо переходов и источников света.

Григен обвела мутным взглядом пространство вокруг. Пустошь  и камни. Большие и маленькие. До самого горизонта.

Ей было тяжело смотреть. В последнее время зрение подводило. Всё было мутным. Словно в тумане. Хотя, для беспробудной тоски достаточно было и этой беспросветной серости вокруг.

Как она попала сюда, Григен не помнила. Она не помнила и как в последний раз ела что-нибудь Но есть и пить не хотелось.

И единственное, что радовало её – это прикосновения. Прикосновения к себе. Её кожа. Она была молодой и упругой. Особенно на щеках. Такая плотная, хорошо держащая форму. Как следует приросшая к черепу.

Григен не могла посмотреть на себя в зеркало. Здесь не было зеркал, не было воды. Не было ничего, что могло бы отразить её непревзойдённую красоту.
Но, прикасаясь к себе, она чувствовала – вот она! Свежая кожа. Красивая и молодая. Иногда она невыносимо зудела. Зудела так, что хотелось её сорвать. Григен не понимала, когда начинался этот зуд. Он изводил её почти до безумия, этот непрекращающийся зуд, щиплющий и непереносимый, словно ноющая зубная боль. Но она не чесалась, боясь повредить своё сокровище. И через какое-то время этот зуд проходил.

Иногда ей хотелось общения. Но людей кругом не было. Как и деревьев. И травы. И тогда она начинала звать. Но голос словно пропадал, тонул в этих бесконечных острых глыбах.

На зов никто не приходил. Никто. Ни одного человека не было в этих скалах.

Она смутно помнила, что когда-то у неё кто-то был. Знакомые. Девушка со странными выпученными глазами. И мужчина… Какой-то мужчина. Она помнила плохо. И когда её голос уставал звать, Григен засыпала в этих скалах. И просыпалась в них. Вновь и вновь. Уже давно потеряв счёт дням. Ибо дни и ночи были здесь одинаковы, и не было в них ни людей, ни солнца, ни звуков, ни отражений. Только свежая кожа.

© Мария Стародубцева 2022

31.10.2022